Hamartia / Гамартия

Сентябрь

РАФАЭЛЬ       Мы развалились на угловом диване в номере Кроуфа полуживыми трупами. Бесчеловечно поднимать рок-звезд — ха-ха, блядь — в такую рань. Обычно мы ради такого даже не заморачиваемся, но в этом году, кажется, это важно. Кажется, у нас правда есть шанс. Или мы просто обдолбались и навыдумывали себе лишнего после той статьи в «Rolling Stone».       Последний альбом стал поворотным, и мы все это чувствовали. Он рождался в бесконечных спорах: мы с Клео рвались в одном, вполне определенном и новом для нас направлении, Кроуф, как обычно, сидел на двух стульях, а Мейс и Зик застряли где-то в гребаных девяностых. В целом мы с Клео победили, но это был ад. Каждый день.       Альбом вышел в прошлом месяце. Он не собрал таких цифр, как «Мясорубка», но времени прошло немного, и многое решало сарафанное радио. Плюс рецензии на него были лучше, чем на все, что мы выпускали раньше. Но реально ли мы могли потянуть с этим на номинацию «Грэмми»? Три года назад мы пролезли в категорию «Новый артист» — не выиграли; последние два года тоже остались ни с чем, но сейчас все ощущалось… иначе. Казалось, она у нас в руках. Не просто номинация, а сама гребаная награда.       Вообще я стараюсь не цепляться за предчувствия или осознание предопределенности каких-то моментов в жизни. Бывает, эта внезапная уверенность в чем-то, до ужаса твердая, подкрадывается и сжимает горло, но я никогда не говорю о ней вслух. Такое случалось со мной всего несколько раз: когда я впервые вышел фронтменом «Мертвых поэтов», когда четыре года назад мы подписали контракт с «Halcyon», два года назад в парижском общественном туалете и вот прямо сейчас.       Это похоже на тревогу, только мощнее. Громкое, гулкое чувство. Я почти не могу дышать.       За две категории до нашей объявляют «Лучший поп-дуэт или группа». Я, честно, даже не думаю о нем, но когда его группу называют среди номинантов, у меня в груди происходит какая-то странная херня. Все пузырится и теплеет. Типа гордости или что-то вроде того. Уверен, их уже номинировали раньше. Я точно читал, что они были первыми корейскими артистами, номинированными на эту премию.       Мейсон фыркает, когда на экране появляется их название, и что-то бормочет Кроуфорду, я не слышу, что именно, но Клео закатывает глаза. Потом они получают еще одну номинацию за лучший поп-альбом. Две номинации на «Грэмми» за один год? Для азиатской группы это невероятно.       Так и представляю его лицо в этот момент. Наверное, сияет от радости. Интересно, что он выложит в сторис? А он точно что-нибудь выложит, чтобы отпраздновать, я знаю.       Затем наша категория. «Лучший рок-альбом».       Ком в горле разрастается с каждой секундой. Я вцепляюсь в ткань дивана, потому что просто, блядь, не вывожу. Если нас не назовут, это будет равносильно тому, что я развалил нашу группу. Я чувствую это нутром и по напряжению парней, сидящих вокруг меня. Клео мне и слова не скажет. Мы с ней все время были на одной стороне, пока работали над альбомом, и почти все написали вместе. Остальные… ну, они выставят нас виноватыми. А точнее — меня.       Я мельком смотрю на Кроуфорда — он скручивает косяк на своем животе и делает вид, будто ему все равно. Но это равнодушие напускное, потому что он замирает, когда парень на экране улыбается и начинает рассуждать о том, какая все-таки великая вещь — рок-музыка. О том, что она диктует дух времени и что за последние сто лет не было ни одного периода, когда рок не правил миром.       Я не дышу, когда он начинает зачитывать номинантов.       В алфавитном порядке. От «Castreal» до «Klansman». И нас там нет. Нас не номинировали.       Голова идет кругом, пот ползет по позвоночнику. Кажется, меня сейчас вырвет. «Все. Нам конец. Нам, блядь, конец», — думаю я. В комнате ни звука, только гул рекламы с экрана. Я чувствую взгляд Клео и то, как воздух в комнате разрежается до вакуума. Где-то отдаленно звонит телефон. Мейс отвечает и уходит на кухню.       Я сажусь, спускаю ноги с дивана и ставлю их на пол. Когда смотрю на Клео, у нее на лице странное выражение, и первые секунды я не понимаю, что оно значит, пока до меня не доходит. Жалость. Клео меня жалеет. Зик и Кроуфорд делают вид, что все еще смотрят телевизор. Напряжение в воздухе душит ошеломлением.       — Блядь, простите, — бормочу я. Встаю и иду в ванную.       Я либо обосрусь, либо меня вырвет, либо я разрыдаюсь, и для любого из этих вариантов мне нужно быть одному. Я захлопываю дверь, поворачиваю защелку и включаю холодную воду, чтобы хоть какой-то звук наполнил комнату. Потом открываю крышку унитаза и выблевываю в него весь завтрак.       Мне нужно свалить отсюда. Домой, нажраться и переосмыслить всю свою похеренную карьеру. Альбом был хорошим. Даже отличным. Я верил в это каждой фиброй своей рокерской души. И сейчас верю. Это лучшее, что мы когда-либо делали. Так почему меня так пиздецки колбасит? Почему мне не наплевать на какую-то награду?       Потому что им не наплевать, а я уговорил их дать мне шанс. Я убедил их довериться мне. Продажи были ниже, чем у «Серебряной Реки» и «Мясорубки», а обе эти пластинки были полным говном. «Rolling Stone» назвал «Прощай, сын» долбаным шедевром.       Я полощу рот ополаскивателем Кроуфорда, когда внезапно за дверью раздаются крики и мат. Никак подрались на нервах? Переживая за Клео, я бросаюсь в комнату. Но она вместе с Зиком и Мейсом почему-то стоит перед телевизором. Все смеются и обнимаются.       — Что случилось? — спрашиваю я.       Мейс тоже возвращается из кухни, хмурый и растерянный.       Кроуфорд оборачивается и перемахивает через диван ко мне. Прежде чем он стискивает меня в медвежьих объятиях, я вижу часть экрана: там написано «Альбом года» и рядом, блядь, «Мертвые поэты» — «Прощай, сын».       — Ты ебаный гений, Рафа! Я тебе это говорил? Говорил? — орет Кроуфорд, поднимая меня над полом. — ПРЕКРАСНЫЙ ГЕНИАЛЬНЫЙ ПОЭТ! — Он ставит меня обратно, хватает за щеки и целует в губы.       Клео плачет, а Мейс и Зик ржут как ненормальные. Я все еще чувствую привкус рвоты во рту, и кажется, меня сейчас снова вывернет.       Альбом года.       Пиздец! Облегчение, счастье, гордость, благодарность и еще целая куча всего обрушивается на меня. Я хочу позвонить маме. И Камилле. Еще хочу пойти и плюнуть на ебучую могилу отца и сказать ему, что я лучше него. Что я добился этого сам: без его имени, без его поддержки и любви. Жаль, что он умер, потому что я бы позвонил ему и высказал все прямо сейчас. Сказал бы, что он для меня ничто.       Альбом года. Я сделал это. Мы сделали это. Блядь, теперь осталось выиграть.

✘✘✘

      Телефон не замолкает весь день, мессенжеры разрываются от похвал и поздравлений. Это приятно. Нас еще номинировали в категориях «Лучший альтернативный альбом» и «Запись года». У меня в голове возникает странная картинка: я принимаю статуэтку, произношу речь — и дыхание перехватывает от того, как сильно я этого хочу. Не знаю, стоит ли доверять этой очередной вспышке необоснованной уверенности, но кажется, будто награда уже наша.       Камилла выкладывает сторис в инстаграм: «Так горжусь тобой, mon amour x», и всех в интернете, разумеется, разъебывает. Она звонит мне перед вылетом из Лондона и повторяет это уже лично. Самолет приземлится через восемь часов, и я до жути хочу ее увидеть. Я скучал по ней как ненормальный. Звоню маме, потому что по понедельникам она работает и, скорее всего, еще не слышала новостей. Она плачет, как всегда, когда у нас что-то получается, а потом спрашивает, хорошо ли я кушаю — тоже как всегда. Черт, и по ней я тоже скучаю. И по Колорадо. Заканчивая разговор, обещаю ей приехать в гости на День благодарения.       Лейбл хочет устроить нам вечеринку в честь номинаций. На самом деле это значит «ваши продажи сейчас взлетят до небес, и мы рады, что нам не придется вас выкидывать». Об этом нам сообщил Сэм, позвонив по скайпу из Малибу, и светился он при этом ярче солнца на заднем плане. Я разделял его облегчение. И был рад, что не подвел его. Он давно в этом бизнесе, а мы доставили ему столько стресса, что я уверен: однажды у него случится инфаркт, и в основном по моей вине. Улыбаясь ему во все тридцать два зуба, я заверял его, что сомнений вообще не было.       Домой я возвращаюсь ближе к десяти вечера. Усталый и выжатый. Адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя приятное нервное послевкусие. Прихватив из холодильника бутылку пива, я выхожу к бассейну, падаю на шезлонг и смотрю на ночной вид Западного Голливуда. В груди теплится умиротворение, поэтому странно, что именно в этот момент в голову лезут мысли об отце. Этот человек никогда не вызывал во мне ни тепла, ни покоя. Я бы предпочел вообще ничего к нему не чувствовать. Но он, сука, опять делает это: забирает мое тихое спокойствие и превращает в меланхолию и пустоту. Во что-то, от чего я чувствую себя потерянным, сбившимся с пути ребенком. Как тогда, когда я заблудился в «Таргете», пока мама стояла у кассы, и подумал, что больше никогда ее не увижу.       — Пошел ты, Финн, — говорю я в ночной воздух. — Ты был для меня никем, никем и останешься! — Я допиваю пиво и встаю.       Я стою перед зеркалом в полный рост в ванной, волосы прилипли к голове, тело мокрое от пота. Пальцы болят и кровят после шоу, а знакомая эйфория гудит в голове громким жужжанием. Я чувствую себя богом. У меня стояк, как часто бывает после сцены, и я провожу по нему ладонью, но в этот раз мне нужно что-то большее, чем рука. Мне нужно… Мысль проносится в голове, и приходят ощущения. Руки обвиваются вокруг моей талии, теплое тело прижимается к спине. Я снова поднимаю глаза к зеркалу — он смотрит на меня из-за плеча, губами касаясь моего уха.       — Это тебе нужно? — говорит Джехён. Его голос как шепот из сна. Глаза темные, горячие, полные желания. Кровь резко приливает к члену.       — Да… блядь, да, — выстанываю я, откидывая голову ему на плечо.       — Скажи, Рафаэль… чего ты хочешь?       — Твой рот, твои руки, тебя…       Он смеется — мягко, воздушно, и у меня от этого смеха сжимается в паху — а потом опускается на колени, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него сверху.       На коленях он выглядит просто умопомрачительно: его светлые волосы свисают над глазами с ярким макияжем, розовый рот влажный и до невозможности порочный. Я бросаю взгляд на наше отражение в зеркале и с трудом сдерживаю стон, от вида того, как он выгибает спину, выпячивает ягодицы и широко раздвигает ноги. Внимание привлекают руки на моей ширинке: длинные идеальные пальцы расстегивают молнию и стягивают их с бедер.       — Ты думал об этом? — спрашивает он, проводя моим членом по щеке и по губам, и будто в блаженстве закрывает глаза. — О том, как я стою перед тобой на коленях?       — Блядь, Джехён… пожалуйста. — Моя рука тянется к его волосам, сжимает их в кулаке, и он издает восхитительный вздох.       — Дай мне его. Дай мне свой член, Рафаэль. Я так его хочу, — говорит он полушепотом и широко раскрывает рот.       Я в ту же секунду толкаюсь в теплую влажную глубину и кончаю бесконечными всплесками ему на язык и в горло.       Это похоже на божественное откровение. И он мой бог.       Я просыпаюсь от ощущения чего-то холодного на животе. Охренеть! Это было мощно. Первый мокрый сон о нем за несколько месяцев. Вчера я вырубился голым около полуночи после того, как добил полбутылки текилы и немного поиграл на гитаре.       Часы показывают четыре утра, скоро здесь будет Камилла, и она не должна застать меня в таком виде. Сдернув простыни с кровати, я кидаю их в корзину для белья и иду в душ смывать улики.       Пока я прокручиваю сон в голове, у меня снова встает. Я дрочу, упираясь свободной рукой в скользкую плитку, а потом возвращаюсь в кровать. Незастеленной постели Камилла не удивится.       После объявления номинаций я так и не проверил его инстаграм, потому что был отвлечен на наши собственные радостные новости и ни на минуту не оставался один. Открываю его аккаунт. Там фото, где он стоит на коленях, голова и руки прижаты к полу. Подпись в переводе гласит: «Спасибо нашим фанатам. Я буду усердно работать, чтобы вы мной гордились. Будьте счастливы. Это сделали вы». Не знаю, почему, но в этом чувствуется столько искренности, что мне становится невероятно стыдно. Стыдно за то, что я дрочил на него и видел его во сне, за то, что представлял его развратной, соблазнительной шлюшкой, за всю эту странную одержимость, которую взрастил из одной-единственной встречи. Я ничего не знаю об этом парне. Он кажется милым, искренним, трудолюбивым и, скорее всего, даже не гей.       О чем я вообще говорю? Я сам, блядь, не гей!