Hamartia / Гамартия

Ноябрь

РАФАЭЛЬ       Камилла входит в комнату под свист и улюлюканье парней. Она закатывает глаза и смотрит на меня — я могу только виновато улыбнуться. В белом она выглядит невероятно: платье на самом деле больше похоже на смокинг-жакет, который едва прикрывает ягодицы, а белые лодочки на каблуке подчеркивают изящные щиколотки и маленькие ступни. Я обожаю ноги Камиллы. Мне кажется, у меня какой-то фут-фетиш, потому что иногда я реально возбуждаюсь от одной мысли о ее маленьких, всегда накрашенных пальчиках и тонких лодыжках, которые в открытой обуви выглядят пиздец как сексуально.       Из ниоткуда в голову влетает образ миниатюрных бледных ступней Джехёна и браслета на лодыжке. Я заметил его в одном из их клипов. Понятия не имею, как, но в тот момент это ощущалось так интимно, будто я увидел его член.       — Ты прекрасна, — говорю я Камилле, когда она подходит и обнимает меня за талию.       — Спасибо, щеночек, — отвечает она, понижая голос, чтобы остальные не услышали это прозвище. — А ты очень сексуальный.       На мне черный костюм, черная рубашка с расстегнутым воротом и, наверное, слишком много серебра на шее. Но по тому, как ее взгляд скользит по цепям и татуировкам, я понимаю, какой эффект это производит. В ответ на комплимент наклоняюсь поцеловать ее, слизывая с губ вкус шампанского.       Все собрались у нас перед тем, как ехать на церемонию, затем расселись по трем лимузинам: мы с Камиллой, конечно, отдельно от остальных, потому что должны были появиться вместе, парни и Клео — во второй машине, Сэм и люди с лейбла — в третьей. Потом на ковровой дорожке я присоединюсь к группе для интервью, когда камеры получат от нас с Камиллой все, что им нужно. Меня потряхивает, я весь на нервах, и дело не только в награде.       Дело в том, что он там будет.       Я увижу его вживую впервые с того дня, когда он чуть не сломал мне нос. С тех сообщений в сентябре мы не переписывались, хотя после каждой фотографии и каждой сторис, которые он выкладывал, меня так и подмывало написать ему. Или нажать на сердечко. Или оставить комментарий под видео, где он в танцевальной студии, в магазине дизайнерской одежды, ест охуенно выглядящую еду или снимает своего кота. Но я не делал ничего из этого. Он так и не подписался на меня. Я не стал отписываться от него, но не лайкнул ни один его пост (парочка особенно милых два года назад не считаются) из-за того, что он сказал в машине по дороге в больницу.       Люди обычно замечают такие вещи. И иногда это создает проблемы.       Именно потому, что сегодня вечером мы снова встретимся, я перед выходом выпил чуть больше шампанского, чем нужно, и принял три дорожки белого. Слава богу, мы не выступаем. Сомневаюсь, что смог бы заставить пальцы и горло работать одновременно, если бы пришлось играть под давлением ожидания итогов номинации, да еще зная, что он сидит в зале и смотрит на меня. В какой-то степени мне нравится мысль, что он увидит меня на сцене, когда я наиболее уверен в себе и собран, но в основном это пугает меня до усрачки.       Нас встречают несколько человек с планшетами и гарнитурами, затем ведут к «коридору славы». К сожалению, я не могу отмалчиваться, оставив Камиллу говорить за нас обоих, как обычно делаю, потому что это все-таки номинация группы. Так что отвечаю коротко и делаю вид, что меня отвлекает красота моей невесты. Мне все равно придется вернуться и пройти этот путь заново, но уже с парнями, а там обычно говорит Кроуф.       — Ты такой красивый, малыш, — шепчет Камилла, пока камеры щелкают в паре шагов от нас. Она наклоняется к моему уху. — Не могу дождаться, когда трахну тебя потом. В лимузине по дороге домой? — Она отстраняется, невинная до невозможности.       Я ухмыляюсь и наклоняюсь поцеловать ее.       — Звучит отлично.       Камеры сходят с ума.

✘✘✘

      Мы даем интервью симпатичной англичанке из «New Musical Express», когда я замечаю его в дальнем конце коридора в окружении своей группы и еще человек двадцати. Разумеется, он выделяется волосами бледно-лилового оттенка. Тело кажется высоким и гибким, сплошные углы и грация под темно-синим костюмом. Он плывет сквозь пространство, словно в каком-то сновидении.       В это время я произношу название альбома, но слова просто обрываются — все мое внимание попадает в ловушку его образа. Мозг включается, только когда он исчезает за стеной безликих тел.       Вечер тянется долго и пиздец как скучно. В категории «Альтернатива» мы не выигрываем, но на нас и не ставили. «Запись года» будет позже, но там у нас тоже нет шансов. Награду за альбом объявят ближе к концу, поэтому я стараюсь не перебарщивать, хотя понимаю, что уже выпил слишком много.       Джехён на другой стороне зала, столиков через восемь от нас, но я вижу его каждый раз, когда кто-то между нами смещается. Он часто смеется с одним из ребят из его группы — коротышкой с обесцвеченными волосами. Клео внезапно легонько толкает меня локтем в момент, когда я слишком пристально на него пялюсь, и мне приходится моргнуть, чтобы вернуться в реальность.       — Земля вызывает Рафаэля, — говорит она.       — Прости, мне показалось, я увидел там кого-то, кто ненавидит наш альбом, — пытаюсь отшутиться я.       Она громко смеется, чем привлекает внимание остальных, и они заставляют меня повторить, после чего ржут уже всем столиком. Тяжело удержаться от того, чтобы не искать его глазами. Несколько недель — с момента, как я узнал, что он будет здесь, — я представлял, как подойду к нему. Но сейчас эта идея кажется хреновой. Я же и двух слов связать не смогу. В голове вообще ни одной ясной мысли.       Мне надо выпить. Нет, нюхнуть. Да хоть что-нибудь, чтобы мысли прояснились.       — Все норм? — Зик закидывает руку мне на плечи. — Выглядишь так, будто выпал из реальности.       — Скука смертная, чувак.       Он смеется и кивает, затем тянется, чтобы наполнить наши бокалы.       Большинство людей даже не представляют, что церемонии награждения — крайне нудные мероприятия. Они длинные, охрененно длинные, и когда тебе плевать, кто выступает или получает награды, ты начинаешь жалеть, что не остался дома. Вместо объявления следующего исполнителя я слушаю, как Зик снова рассказывает о концерте в Калабасасе какого-то латино-джазового мультиинструменталиста, который только что проиграл кому-то в своей категории и которого Кроуф считает величайшим музыкантом всех времен и народов. Но тут свет гаснет, и сцена озаряется одним-единственным синим лучом, высвечивающим фигуру в белом. За ним с потолка опускается еще один луч, выхватывая черный глянцевый рояль и Хейвен Уильямс за ним, одетую с головы до ног в черное.       Я понимаю, что это он, еще до того, как он начинает двигаться, до того, как пальцы Хейвен касаются клавиш.       А потом он начинает танцевать, и я перестаю дышать.       Эта песня играет везде уже несколько месяцев. Под нее он танцевал в видео, которое я пересматривал бесчисленное количество раз. Тот же танец, только аранжировка упрощена до фортепиано и скрипки, которая появляется на заднем плане через полминуты, а следом за ней — испанская гитара.       Но я вижу только его.       На нем та же рубашка из видео и более приталенные шелковые штаны. Ступни босые, челка закрывает половину лица. Хейвен поет невероятно проникновенно и эмоционально, а он танцует, отражая каждую ноту этих чувств. Песня уже была очень популярна, но его танцевальное видео сделало ее еще более известной. В последний раз, когда я проверял, под ним было пятьдесят девять миллионов просмотров. Для сравнения — у оригинального клипа в четыре раза меньше. Я понимаю, что его движения совпадают не только с ритмом, но и с текстом. И в этот миг до меня доходит суть танца. Сама его природа. Как гребаное озарение.       Когда все заканчивается, я могу только несколько секунд ошарашено пялиться на него, как и все в зале, затем аплодисменты вырывают меня из оцепенения.       Хейвен встает из-за рояля, идет через сцену к нему и крепко обнимает. Как будто они друзья. Меня накрывает волной зависти, потому что я понимаю, насколько далек от возможности сделать что-то подобное. Обнять его. Хоть как-то к нему прикоснуться.       — Ли Джехён, — говорит Хейвен в микрофон, указывая на него, и зал снова взрывается.       Публика за нашими спинами ревет громче, чем на любом из выступлений до этого.       Джехён кладет руку на сердце, слегка кланяется залу, потом машет тем, кто кричит позади нас.       Когда они исчезают со сцены, чувства возвращаются в тело. В груди как-то глухо, голова слишком легкая, а во рту так сухо, что приходится отлеплять язык от неба. Я тянусь к ближайшему, что есть под рукой, — это оказывается бутылка текилы — и делаю несколько больших глотков.       — Кто, блядь? — спрашивает Кроуфорд.       Его тон мне не нравится.       — Ли Джехён, — говорит Клео. — Он из «K:OS».       Кроуф непонимающе смотрит на нее, и она добавляет:       — K-поп группа.       Этот термин ему, кажется, знаком, потому что он кивает и молча отпивает из своего стакана. Я выдыхаю с облегчением.       — Это было волшебно! — говорит Камилла. — Мне очень понравилось. Эта песня получит «Запись года». Во Франции она не выходит из чартов.       — И не только во Франции, — шипит Мейс, закатывая глаза.       — Схожу отлить, — говорю я, поднимаясь. Мне нужно на воздух, хоть немного остудить голову.       — Не задерживайся, через четыре категории наша, — кричит Кроуфорд.       — Я же отлить, а не срать. Успею.       Наш обычный сценарий дает сбой, и мы не встречаемся в туалете, чем я безмерно разочарован. Думаю написать ему, поздравить с выступлением или что-то в этом роде, но это кажется жалким. Если его группа выиграет свою награду, тогда можно будет написать и заодно упомянуть, как мне понравился его танец. Возможно, это будет менее жалко.       На обратном пути из туалета я вижу его: лиловая голова запрокинута в смехе. Он снова переоделся в темный костюм, в котором был на дорожке, только пиджак держит на руке. Шелковая рубашка с цветочным узором расстегнута у шеи, открывая бледную полоску кожи. Я останавливаюсь посреди зала, между столами, все тело вибрирует от какого-то бешеного возбуждения. Кровь приливает одновременно к голове и к члену. Я не видел его вживую с сентября, и он кажется выше, чем я помнил. Сплошной шелк и безупречный крой. С этого ракурса его скулы и челюсть кажутся такими острыми, что ими можно колоть лед.       Ноги сами несут меня вперед. Прямо через толпу разноцветных пятен — к нему. Церемония, видимо, приостановлена на рекламную паузу, потому что вокруг много людей и официанты разносят напитки между уже расшумевшимися столиками. Я задеваю плечом одного из них, он ругается, но каким-то чудом удерживает поднос.       — Прости, чувак, мой косяк. — Я поднимаю руки, и глаза у парня расширяются, в них вспыхивает узнавание.       — Н-ничего страшного, — выдавливает он, нервно улыбаясь, и спешит дальше.       Один из участников его группы замечает меня первым. Парень с неестественно зелеными глазами и выбритыми висками.       Джехён стоит ко мне спиной, оживленно разговаривая с другим парнем, широкоплечим и в солнечных очках. Все за столиком по очереди замолкают и смотрят на меня, а собеседник Джехёна сдвигает очки на лоб, открывая темные глаза. Вид у него откровенно недовольный, но кокс разгоняет похуизм по моим венам и запускает фейерверки, когда Дже оглядывается через плечо и его рот и глаза распахиваются в изумлении.       — Рафаэль! — восклицает он, разворачиваясь ко мне полностью. Улыбка у него широкая, теплая и совершенно искренняя.       — Привет, дружище, как дела? Вот решил подойти поздороваться. Рад тебя видеть. — Я протягиваю ему руку. Он без раздумий хватает ее и мягко пожимает. Пальцы у него прохладные, я бы сказал, даже холодные на фоне жара моей кожи.       — У меня все хорошо. А ты как? — спрашивает он.       — Супер, все отлично. Чувак, выступление было невероятным. Честно, просто отвал башки.       Боюсь даже представить, какое у меня в этот момент выражение лица. Наверное, я выгляжу совсем поехавшим. Но Джехён застенчиво улыбается и делает тот же короткий поклон, что на сцене.       — Спасибо. Я очень нервничал. Со стороны Хейвен было очень великодушно предложить мне выступить с ней здесь.       Я смутно осознаю, что все за столом все еще смотрят на нас, и что парень, с которым Джехён разговаривал до моего появления, прожигает меня взглядом насквозь. Но мне это совершенно по боку, потому что он все еще мне улыбается.       — Так ты здесь только ради этого или у вас еще шоу какое-то? Я бы с удовольствием сходил.       Его брови ползут вверх.       — Завтра мы приглашены на шоу «Поздней ночью», а в понедельник летим в Нью-Йорк, — тянет он немного удивленно. — Там у нас будет пять концертов.       Значит, мы оба будем в Нью-Йорке в одно и то же время. Сейчас мы вместе в Лос-Анджелесе, а потом будем вместе в Нью-Йорке. И в сентябре тоже столкнулись как будто благодаря какому-то провидению. Это реально знак.       Только я не верю в знаки, и мы, блядь, не вместе. Хочу сказать, что я тоже буду в Нью-Йорке, но одного взгляда на типа, который пыхтит у него за спиной, хватает, чтобы передумать.       — Ваша номинация скоро, да? У меня насчет нее хорошее предчувствие.       Джехён сияет, слегка склоняя голову, и это движение такое очаровательное, что сердце у меня спотыкается. Остальные за его столиком наконец перестают на нас пялиться и возвращаются к разговорам, даже парень за его спиной, и именно это придает мне смелости сказать следующие слова. Ну, это и еще смесь кокса, текилы и шампанского. Я говорю тише, чем раньше, но, кажется, не настолько тихо, чтобы это считалось флиртом.       — Слушай, если все еще хочешь, чтобы я показал тебе тот пляж, о котором говорил, дай знать. Эм… если у тебя будет свободное время здесь до отлета в Нью-Йорк.       На его лице мелькает непонимание, потом оно проясняется, и глаза снова расширяются.       — Ах, да. Твой любимый пляж в Лос-Анджелесе! Я бы очень хотел его увидеть.       — Правда?       Он кивает — лицо радушное, открытое.       — Да, мы прилетели три дня назад, и я дальше отеля и репетиционного зала никуда еще не выходил. Пришли мне детали, я постараюсь выбраться.       А он хочет, чтобы я его забрал, или приедет сам? Впрочем, это мелочи, с которыми можно разобраться позже.       — Пришлю, обязательно. Слушай, мне надо вернуться к своему столику, кажется, скоро объявят нашу номинацию.       — Вы номинированы? — Он сияет. — Это замечательно! Удачи. Вы это заслуживаете.       И пусть я чувствую легкое разочарование от того, что он не знал, его реакция настолько живая, без всей этой фальши, которую я привык слышать, что я могу только смотреть на него несколько долгих мгновений.       — Спасибо, ценю. Вам тоже. Буду за вас болеть.       Он улыбается, потом закрывает глаза и снова склоняет голову. Бросив напоследок что-то вроде «Скоро спишемся», я отхожу от него и направляюсь обратно к своим. Когда оглядываюсь, тот парень снова говорит что-то Джехёну на ухо, только теперь они оба смотрят на меня. Один взгляд темный и холодный, второй теплый и дружелюбный, но уже начинающий угасать.       Мой визит к столику «K:OS», кажется, никто из ребят не заметил, потому что, когда я сажусь обратно, они ничего не говорят. Но переглядываются с явным облегчением, будто ожидали, что я вырублюсь в туалете.       Когда объявляют нашу номинацию и приглашают ведущего, я понимаю, что не думал о награде весь вечер. Она все время оставалась где-то на задворках сознания, заваленная другими, более громоздкими и тяжелыми вещами. Вещами, которые пугали меня до усрачки. А теперь они сами отодвигаются в стороны, причем на удивление быстро, пока зачитывают названия групп и альбомов, которые я в этот момент не узнаю. Они звучат как будто на другом языке, даже наше.       Вдох. Удар сердца. Высокий звон.       Мне кажется, я ослышался и оглох, или весь зал настолько не впечатлен тем, что только что произошло, что никто не аплодирует. Но через секунду звук врывается в уши. Мейс обходит столик и идет ко мне. Он поднимает меня со стула, обнимает, а потом куда-то тащит. Все ощущается замедленным и приглушенным, будто под водой. И вот я уже на сцене, свет отсюда слишком яркий, и я выпил слишком много. Меня сейчас вырвет. Если я открою рот, уверен, оттуда выйдет рвота. Парни подталкивают к микрофону Клео, а я пытаюсь остановить вращение зала и хоть на чем-то заякориться.       И тут я вижу это — яркую лиловую вспышку. Все оседает. Успокаивается. Затихает. Чтобы не пялиться прямо на него, я держу это пятно в поле зрения, вдыхая полной грудью и медленно выдыхая. Затем еще раз. Парни отходят от стойки, чтобы дать мне слово, а поскольку я не слушал, то понятия не имею, кого они уже поблагодарили. Это неважно, потому что была только одна вещь, которую я хотел сказать, если когда-нибудь окажусь здесь. И был только один человек, которого я хотел поблагодарить.       — Спасибо, мам. Я люблю тебя.       А ты, Финн, иди на хуй.

✘✘✘

      Вокруг шумно. Артисты поздравляют друг друга и самих себя. Ко мне уже успели подойти десятки людей, но я уверен, половина из них нас терпеть не может. Некоторые даже осмелились упомянуть Финна, но сегодня мне плевать — я на седьмом небе.       Мы выиграли. За альбом, который я помог продюсировать и для которого написал девяносто процентов песен. За направление, которое сам продавил. Я чувствую себя гребаным королем. «Запись года» мы не взяли, ее получила Хейвен Уильямс, и Джехён громко ей аплодировал, хотя его группа проиграла в предыдущей категории, но это неважно. Ничего не важно, кроме того, что я не подвел «Мертвых поэтов». Стресс и тревога, которые я таскал на себе несколько месяцев, наконец слетели. Сейчас я ощущаю себя фунтов на сто легче. И еще чувствую, что я в хлам.       Они приехали на афтепати где-то через час после всех. Переоделись, но каким-то образом все равно выглядели как единый коллектив в очередном комплекте дизайнерских костюмов с яркими рубашками. На нем блейзер и широкие брюки пепельно-серого цвета, как небо в Колорадо после дождя, топ из прозрачного белого шелка с высоким воротом, ботинки тоже белые. Я почувствовал его, как только он вошел: волоски на затылке встали дыбом, кровь нагрелась, когда он оказался ближе. Они прошли мимо нашего стола к своему, на приподнятой площадке подальше от бара, но он не встретился со мной взглядом. Может, не заметил.       Сейчас он стоит ко мне спиной и, прикрыв рот рукой, говорит с высоким типом в белом костюме и черной рубашке. Это кто-то из его группы, но их имен я все еще не знаю. Когда он мягко хлопает парня по плечу и спускается к бару, я встаю и иду за ним.       — К бару схожу, — бросаю Камилле на ходу. — Тебе что-нибудь взять?       Она качает головой. Столики обслуживают, но так медленно, что вопросов у нее не возникает. Я пробираюсь сквозь сбившиеся кучки людей вслед за ним. Если его не будет у бара, проверю туалет. Возможно, это станет нашей фишкой. Пошучу про то, что мы все время встречаемся в туалетах. Третий раз — счастливый и все такое.       Но я вижу его раньше: он примкнул к другой небольшой компании, на этот раз с Хейвен Уильямс, ее татуированным английским бойфрендом и еще одной девушкой, которая мне смутно знакома, но я не могу вспомнить ее имя. Хейвен держит Дже под руку и смотрит на него снизу, вся такая сияющая, с блестящими глазами и улыбкой. Я притворяюсь, что не заметил их, и прохожу мимо, но меня останавливает ее парень. Он был гитаристом в «Дервиш», и мы пару раз пересекались на концертах. Еще он приходил на наше шоу в Чикаго в августе, отмечал меня в сторис, так что я понимаю, что он говорит искренне, когда протягивает руку и поздравляет с наградой.       — Рафаэль, приятель! Альбом года, блядь! Чертовски заслуженно. Правда.       — Джек, спасибо, чувак.       Он от души хлопает меня по плечу и начинает расхваливать наш альбом. Мне остается только кивать и улыбаться. По нашим прошлым разговорам Джек всегда казался мне человеком, который любит музыку. По-настоящему любит. Он знает какие-то малоизвестные британские группы, о которых я слышал только краем уха. И сам очень талантливый. Я уверен, он еще и фанат Финна, но при мне никогда его не упоминал, за что нравился мне еще больше. После ухода из «Дервиш» около года назад он начал писать первый сольный альбом, так что я не сильно удивился, когда он предложил мне поработать над чем-нибудь вместе.       — Серьезно? Вау, я польщен, чувак, но сейчас со временем может быть проблема, — честно говорю я, то и дело поглядывая на Дже, который все еще меня не заметил, полностью поглощенный тем, что ему рассказывает Хейвен. Судя по всему, что-то смешное, потому что он смеется. Идеально сложенное тело подрагивает от смеха, которого я не слышу из-за шума в этом звукопоглощающем вакууме подвального клуба.       — Я вернусь в ЛА через пару недель. Давай тогда и спишемся?       — Конечно! Буду ждать! — Он рад, а я киваю.       Пока мы обмениваемся номерами, я думаю, сколько контрактов только что нарушил.       — Слушай, ты же знаешь Хейвен, да? Вы с ней на одном лейбле. Эй, малышка. — Он трогает Хейвен за плечо, и она резко оборачивается, все еще держась за Джехёна. — Ты же знаешь Рафаэля, да? Вы оба на «Halcyon».       — Конечно! Только лично еще не встречались. Очень рада наконец познакомиться.       Ее лицо так и сияет радушием. Она высвобождает руку из-под локтя Дже и обнимает меня. Тогда он оборачивается, удивленно приподнимает брови, а потом его губы складываются в еще одну застенчивую улыбку. Я улыбаюсь в ответ.       — Поздравляю с наградой, — говорю я Хейвен. — И выступление было потрясающим.       Она мечтательно вздыхает.       — Правда же этот мальчик НЕВЕРОЯТЕН?       Я смотрю, как Дже реагирует на то, что его назвали мальчиком. Он все так же смущен.       — Я была одержима его выступлением с той секунды, как он его выложил, — говорит Хейвен.       Я тоже.       — И тут же предложила ему выступить со мной здесь. Представляешь, как я завизжала, когда он согласился? Очень громко. Как банши, ей-богу.       — Громче, чем банши, — вставляет Джек. Хейвен игриво его шлепает.       — Джехён, ты знаешь Рафаэля? Он из «Мертвых поэтов», которые выиграли «Грэмми». Группа, про которую я тебе говорила, с невероятно горячим фронтменом. Так вот, это он.       Я закатываю глаза. Дже смеется.       — Мы встречались. Всего один раз, — говорит он, дернув бровями. От его многозначительного взгляда мне хочется глупо ухмыляться. — Я чуть не сломал ему нос.       Хейвен выпучивается на него. Ее подруга — кажется, актриса по имени Нина какая-то — ахает.       — Он преувеличивает, это был просто ушиб. — Я качаю головой, не в силах перестать лыбиться, как последний идиот.       — Расскажите, что случилось! — Хейвен выжидающе смотрит то на него, то на меня.       Я рассказываю, выставляя себя максимально неуклюжим, а роль Джехёна в инциденте свожу к нулю. Дже опять смущается, проводит рукой по волосам, убирая светлые пряди со лба, и у меня пересыхает во рту. Закончив с историей, пытаюсь как можно естественнее ретироваться:       — Я вообще-то шел за напитками, так что пойду уже. Ребята заждались, наверное. Рад был вас всех снова увидеть. Джек, напишу тебе, когда вернусь.       — Да, чувак, мне уже не терпится поработать вместе.       Я машу им и смотрю на Джехёна (потому что, блядь, не могу не смотреть). Он наблюдает за мной с затаенной улыбкой.       — Эй, Рафаэль, — окликает Хейвен. — Мы потом устраиваем вечеринку у меня, очень ламповую. Классные люди, расслабленная атмосфера, хорошая музыка. Придешь?       — Звучит круто.       — Ура! Бери группу, кого хочешь! Будем рады тебя там увидеть.       Джек и Хейвен смотрят на меня с надеждой. Но я гляжу на Дже.       Если он там будет, вопрос выбора даже не стоит. Получить шанс снова поговорить с ним вне этого гребаного аквариума. Услышать, как он тихо произносит мое имя. Единолично владеть его вниманием, купаться в его энергетике. Тогда, в машине, это пьянило. Хочу этого снова.       — Будет здорово увидеть там еще одно знакомое лицо, — говорит он так тихо, что я не уверен, не придумал ли я это.       — А моего лица тебе мало?! — Хейвен выглядит вполне заслуженно возмущенной.       Дже дарит ей эту очаровательную улыбку, от которой у меня сбивается дыхание.       — Ты будешь занята гостями, — отвечает он. Когда снова смотрит на меня, я уверен, что в его глазах мелькает просьба, и сам не замечаю, как киваю.       — Я приду. Позову ребят и Клео. — Неправда, не позову. — Скинете адрес в личку?       — Отправлю прямо сейчас, — говорит Джек, что-то набирая в телефоне.       Дже продолжает смотреть на меня пристально и как-то серьезно, а потом тоже начинает прощаться.       — Увидимся позже. — Он снова делает свой забавный полупоклон.       — Только не сливайся! — приказывает Хейвен.       Дже кланяется еще раз.       — Я буду. До встречи. — Он бросает еще один взгляд в мою сторону и уходит обратно к своему столу.       Телефон в кармане вибрирует от сообщения Джека. Моя голова — кипящий котел, и громче остальных бурлит мысль: как, блядь, мне уговорить кого-то пойти со мной на эту вечеринку? Кто потащится в незнакомое место, полное незнакомых людей? Есть только один человек, которому не к кому возвращаться домой, и он настолько не выносит одиночество, что согласится на приглашение на эту «отстойную тусу», как он, скорее всего, ее назовет.