Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

В утро суда над Роном Гермиона проснулась еще до рассвета. Рука Драко защитным жестом покоилась на округлости ее живота. Несколько минут она лежала неподвижно. В комнате было тихо, слышалось лишь мерное дыхание спящего рядом мужчины и слабый стук дождя по стеклам. Малфой-Мэнор никогда не спал по-настоящему — он затихал, наблюдал, затаив дыхание. Где-то дальше по коридору Скорпиус, скорее всего, свернулся калачиком в обнимку с плюшевым драконом, которого Гермиона заколдовала так, чтобы тот тихонько сопел при нажатии. В детской мобиль из звезд ждал их дочь, которая начинала толкаться всякий раз, когда Драко самым суровым голосом читал вслух юридические документы. — Ты не спишь, — пробормотал Драко. — Как и ты. — Я не сплю с двух часов ночи. Гермиона повернула голову: — Тебе нужно было поспать. — Я высплюсь, когда Теодор перестанет сыпать фразами вроде «имидж для процесса» и «блок сочувствующих Уизли». Несмотря ни на что, она улыбнулась: — Значит, никогда. Его ладонь чуть плотнее прижалась к их дочери. — Ты не обязана туда идти. — Обязана, Драко. — Гермиона... — Я знаю, — она осторожно повернулась к нему лицом. — Я знаю, что ты хочешь встать между мной и всей той грязью, что ждет в зале суда. И я люблю тебя за это. Но если я останусь дома, они превратят мое отсутствие в слабость. Скажут, что меня проинструктировали. Скажут, что я все преувеличила, потому что испугалась вопросов. Они обернут мое молчание ему на пользу. Челюсть Драко упрямо вытянулась: — Я ненавижу это. — Я тоже, — она коснулась его щеки. — Но я не боюсь говорить правду. Я боюсь жить в мире, где позволяю другим людям решать, какой эта правда должна быть. Зал суда заполнился задолго до начала заседания. Галерею оккупировали репортеры. Старые члены Ордена Феникса чопорно сидели бок о бок с министерскими чиновниками. Семья Уизли занимала ряд впереди: Молли была бледной и заплаканной, Артур словно усох, у Джинни был жесткий взгляд, а Гарри сидел через несколько кресел от них в мантии аврора, слишком крепко сцепив пальцы. Гермиона вошла в сопровождении Драко, Люциуса, Нарциссы, Пэнси, Полумны, Невилла и Кингсли. Тео уже ждал за прокурорским столом, безупречный в своей темно-серой мантии; его лицо светилось тем тихим спокойствием, которое обычно до смерти пугает виновных. По залу прокатился ропот. Героиня войны. Жена Малфоя. Беременна. Рон Уизли. Азкабан. Драко наклонился к ней: — Дыши. — Я дышу. — Как обычный человек, а не так, словно собираешься проклясть само здание суда. Это заставило её невольно рассмеяться. Несколько человек обернулись на звук. Гермиона позволила им смотреть. С нее хватит притворяться хрупкой ради тех, кому жертвы нравятся исключительно безмолвными. Тео начал выступление хладнокровно и четко. Он не сгущал краски — в этом не было нужды. Он просто изложил даты, характер травм, магические сигнатуры, показания свидетелей и картину эскалации конфликта после объявления о помолвке. К делу приобщили медицинские отчеты Полумны. Фотографии квартиры Гермионы были продемонстрированы под защитными чарами конфиденциальности: они показывали масштаб разрушений, но не выставляли на всеобщее обозрение подробности ее личной жизни. Следом появилась страница из дневника: слово «Помоги», а под ним — смазанный дрожащей рукой каминный адрес. Рон смотрел на улики со странной смесью ярости и неверия, словно сам пергамент предал его. Когда вызвали Гермиону, весь зал, казалось, затаил дыхание. Она поднялась медленно. Драко встал вместе с ней, пока она не сжала его руку. После этого она пошла одна. Заклинание присяги вспыхнуло вокруг ее запястья, теплым и связывающим кольцом. Тео подошел ближе. На его лице не было мягкости, но в глазах читался немой вопрос о разрешении. Гермиона едва заметно кивнула. — Назовите ваше имя для суда. — Гермиона Джин Малфой. При упоминании фамилии по залу пробежал шепоток. Она позволила ему утихнуть. Тео начал с той отправной точки, которая действительно имела значение: — Миссис Малфой, когда прекратились ваши романтические отношения с Рональдом Уизли? — За год до нападения. Я ясно и неоднократно говорила ему, что между нами всё кончено. — Он принял это? — Нет. — Что он говорил? — Что у нас просто перерыв. Что я разозлилась. И что я вернусь, как только перестану его позорить. Тео плавно вел ее по цепочке событий: пьянство, флаконы из-под зелий, извинения, которые перерастали в обвинения, хлопанье дверьми, синяки, которые выдавались за случайность, и друзья, которые твердили, что Рон просто в стрессе, потерян, горюет и сам не свой. Гермиона не плакала. Она говорила ровно. Лишь однажды, когда со стороны Молли донесся прерывистый всхлип, Гермиона сделала паузу, отпила воды и продолжила. — Вы когда-нибудь били мистера Уизли первой? — спросил Тео. — Нет. — Вы когда-нибудь давали согласие на применение физической силы в ходе ссор? — Нет. — Вы когда-нибудь говорили ему, что хотите возобновить отношения? — Нет. — А в ночь нападения? Гермиона чувствовала на себе взгляд Драко — он ощущался как поддерживающая ладонь на спине. Она рассказала о коридоре, чувстве, что за ней следят. О том моменте, когда Рон ворвался в ее квартиру, запахе алкоголя и зелья, словах, которые он выплевывал в адрес Драко, Скорпиуса и той жизни, которую, по его мнению, она у него украла. Она не стала облекать это в поэтичную форму. Насилие не заслуживает поэзии. — Он сказал, что я унизила его. Сказал, что мне место среди тех, кто выиграл войну, а не с Пожирателями смерти. Сказал, что если я способна терпеть ребенка Драко, то могла бы подарить семью и ему, — её ладонь легла на живот. — После чего он напал на меня. В другом конце зала Гарри закрыл глаза. Защита попыталась выставить Рона трагичной фигурой. Они спросили о его боевых заслугах. Гермиона подтвердила их. Спросили о его ранениях после битвы. Она подтвердила и это. Спросили, может ли зависимость изменить поведение человека. — Да, — ответила Гермиона. — Может. Она может сделать человека отчаявшимся, безрассудным, жестоким и больным. Но это не делает мое тело его собственностью. Это не делает мой страх менее реальным. И это не возлагает на меня обязанность скрывать то, что он совершил. Адвокат защиты замялся. Последний вопрос Тео прозвучал тихо: — Почему вы сегодня здесь? Гермиона посмотрела на Визенгамот, затем на Рона: — Потому что тот факт, что я выжила на войне бок о бок с человеком, не обязывает меня выживать рядом с ним и после неё. Над залом повисла тишина. Лицо Рона скриволось. Это не было раскаянием. Это была ярость от того, что она посмела высказаться настолько четко и во всеуслышание. Гермиона сошла с трибуны, пересекла зал и вернулась к Драко. Он взял её за руку, поцеловал пальцы и больше не отпускал. Во время перерыва после ее показаний Гермиону провели в отдельную комнату ожидания. Комната пахла лимонной полиролью и старым страхом. Драко закрыл за ними дверь и запечатал её защитными чарами прежде, чем кто-либо успел заявить, что ей нужен свежий воздух, а не уединение. Какое-то время она продолжала стоять — сесть сейчас казалось равносильным тому, чтобы упасть в обморок. Драко пересек комнату, без спешки и не нарушая ее личного пространства, и протянул руку. Она взяла её. Прежде чем она успела взять себя в руки, пальцы мелко задрожали, и эта дрожь волной покатилась выше по руке. — Ну вот и всё, — тихо сказал он. — Я не хотела, чтобы они увидели. — Они и не увидели. — Но ты увидел. — Я твой муж. Мне положено. Она коротко, надрывно рассмеялась и позволила ему притянуть себя ближе. Он не стал говорить, какая она храбрая. «Храбрый» стало одним из тех слов, которые люди используют, когда хотят придать красивый вид боли. Он просто держал её в объятиях, пока адреналин отступал холодными волнами. — Я думала, что если посмотрю на него, то мне станет страшно, — призналась она. — Стало? — Да. Но не так, как я ожидала, — она прижалась лбом к его плечу. — Я боялась, что до сих пор смогу видеть в нем слишком многое. Так и случилось. И тогда я поняла: то, что я вижу в нем прежнего мальчишку, не делает взрослого мужчину, которым он стал, безопасным. Объятия Драко стали крепче: — Верно. Не делает. Раздался тихий стук, и в комнату вошла Пэнси с чаем, который она, очевидно, со скандалом отобрала у какого-то клерка. За ней следовала Полумна с маленьким флаконом, а последней вошла Нарцисса с видом женщины, готовой разогнать всю судебную систему, если Гермиона покажется ей слишком бледной. — Я в порядке, — на автомате произнесла Гермиона. Все три женщины уставились на нее. — Я не в порядке, — поправилась она. — Но я держусь на ногах. — Уже прогресс, — сказала Пэнси, протягивая ей чай. — Пей. Ты до смерти напугала половину галереи своей невозмутимостью. Это было великолепно. Полумна провела палочкой и пальцами проверила пульс Гермионы: — Твоя дочь сердится, но сердце бьется ровно. Ей очень не понравились туфли адвоката защиты. — У нее есть вкус, — заметила Нарцисса. Абсурдность момента смогла помочь. Она напомнила Гермионе, что, сойдя с трибуны, она не провалилась в пустоту. Она вернулась в круг людей, которым не нужно было, чтобы её боль была удобной для окружающих. Когда заседание возобновилось, Гермиона вернулась в зал с расправленными плечами. Она не смотрела на репортеров. Лишь раз она взглянула на Гарри. Тот не отрываясь смотрел на свои руки. Ей стало интересно, что именно он сейчас вспоминает. И она — без капли жалости — понадеялась, что он вспоминает каждый раз, когда она пыталась обо всем ему рассказать, а он выбирал более удобную для себя версию происходящего. Тео представил суду последние улики: письма с угрозами от Молли и Джинни, аптекарскую сеть поставок, связанную с употреблением зелья Роном, и показания Фреда Уизли, чей голос дрожал, когда он признавал, что видел, как Рон приходил в магазин — трясущийся, потный, яростный и отчаянно требовал флаконы, которые, как он утверждал, Фреда не касаются. Фред не смотрел на Рона, когда говорил. Он смотрел на Гермиону: — Мне следовало сделать больше. Гермиона приняла эти извинения легким кивком. Это ничего не исправляло. Но в отличие от многих других извинений, это не требовало от нее утешать того, кто их приносил. К тому времени, как Тео закончил изложение позиции обвинения, в зале суда больше не ощущалось жажды зрелищ. Он казался загнанным в угол неприятной правдой. Гермиона сидела рядом с Драко, положив руку на живот, где спала их дочь, и ждала, когда Рон покажет всему миру своё истинное лицо.