Связанные чернилами сердца | Ink bound Hearts

Рональд Уизли месяцами представлял этот суд своим спасением. В его мыслях зал суда должен был заполниться людьми, которые всё помнят. Помнят шахматную партию, охоту за крестражами, финальную битву, брата, которого он потерял, и шутки, которые он отпускал, когда все были слишком напуганы, чтобы смеяться. Они должны были посмотреть на Гермиону, сидящую рядом с Малфоем, и понять, что она запуталась, ослеплена и одурманена чужими деньгами и стенами Мэнора. Они должны были увидеть Рона таким, каким он знал себя сам: верным, израненным, брошенным. Вместо этого ему без конца показывали иное. Фотографии. Отчеты. Письма. Записи о поставках зелий. Слова, которые он не помнил, или помнил лишь сквозь багровую пелену отчаянной нужды в дозе и ненависти к Гермионе за то, что она не давала её. Он сидел на скамье подсудимых, вонзая ногти в ладони, и слушал, как Теодор Нотт превращает его в монстра — голосом таким же аккуратным, как сложенный пергамент. А потом заговорила Гермиона. Это было самым худшим. Не потому, что она лгала. А потому, что она говорила правду. Она стояла там, беременная ребенком Малфоя, с малфоевским серебром на шее, и без всяких криков рассказывала залу о том, что произошло. Рон хотел, чтобы она кричала. Если бы она кричала, он мог бы назвать её истеричкой. Если бы плакала — сбившейся с толку. Если бы выглядела испуганной — он бы внушил себе, что она все еще понимает, как много он для нее значит. Но она выглядела уставшей. И что еще хуже — она выглядела свободной. Во время перерыва к нему подошел его адвокат, узколицый мужчина по фамилии Блетчли с напомаженными волосами и влажными руками. — Когда вы подниметесь на трибуну, вы должны сохранять абсолютное спокойствие. Нам нужно сочувствие. Вы — герой войны, у которого развилась зависимость на фоне психологической травмы. Вы любили ее. Вы были больны. Вы меня понимаете? Рон неотрывно смотрел на противоположную сторону зала, где сидела Гермиона. Драко наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Она едва заметно улыбнулась. — Мистер Уизли! — прошипел Блетчли. — Вы меня понимаете? — Она не должна ему улыбаться. Блетчли побледнел: — Не смейте сказать подобное на трибуне. Рон не ответил. Гарри наблюдал за происходящим с галёрки, чувствуя, как в желудке оседает тяжелый, удушливый страх. Каждая улика, каждый документ в пух и прах разносили ту историю, которую он так долго защищал. Рон был его первым другом, братом во всем, разве что не по крови. Гарри выстроил внутри себя целые комнаты, где тот прежний Рон все еще жил в неприкосновенности: одиннадцатилетний мальчишка с грязным носом, четырнадцатилетний и яростный, семнадцатилетний — до смерти напуганный, но оставшийся рядом. И Гарри совершенно не знал, что ему делать с человеком на скамье подсудимых, чей взгляд следовал за Гермионой с собственнической одержимостью. Когда Рона призвали к присяге, Молли так крепко сжала руку Артура, что тот поморщился. Джинни сидела натянутая как струна. Драко не шевелился вовсе. Блетчли начал мягко: — Мистер Уизли, не могли бы вы рассказать суду о вашей службе во время войны? Рон вскинул подбородок. Эта часть была простой. — Я помогал Гарри Поттеру победить Волдеморта. По залу пронесся одобрительный шорох. — Вы страдали в то время? — Конечно, страдал. Мы все страдали, — взгляд Рона переместился на Гермиону. — Вот только некоторые из нас забыли, кто был рядом с ними в те минуты. Блетчли напрягся: — А после войны... было ли вам тяжело? — Я потерял брата. Я потерял свои лучшие годы. Все ждали, что Гарри станет героем, а Гермиона будет блистать. А от меня-то чего все ждали? — его голос сорвался на крик. — Я вообще-то тоже там был! Тео поднялся для перекрестного допроса с видимым усилием воли. — Никто не оспаривает тот факт, что вы сражались на войне. Вопрос в другом: дает ли участие в войне Вам право нападать на Гермиону? Рон усмехнулся: — Ну надо же, как вы все вцепились в это слово. «Нападать». Будто я на неё охотился. — Вы следили за ней до самого дома? — Она была моей девушкой. — Она разорвала эти отношения. — У нас был перерыв. — Миссис Малфой под присягой дала показания, что неоднократно говорила вам о разрыве. — Она просто злилась. Взгляд Тео стал острым как бритва: — В какой именно момент женское «нет» становится для вас реальным, мистер Уизли? Лицо Рона залило краской: — Не перекручивайте мои слова! — Я задаю прямой вопрос. — Она полюбила меня первым! Гарри почувствовал, как внутри него что-то окончательно рухнуло. Тео не отводил глаз: — И это сделало её вашей собственностью? — Она должна была ей стать! — выкрикнул Рон. — После всего, что было, она должна была выбрать меня! Не его. Не эту семейку. Не какого-то избалованного пожирательского выродка, который называет её... Драко наполовину поднялся с места, прежде чем рука Люциуса перехватила его рукав. Выражение лица Нарциссы стало ледяным. Гермиона сидела неподвижно. Блетчли в панике зашептал: — Мистер Уизли, замолчите! Но Рона уже было не остановить. Плотину прорвало, и наружу хлынул скопившийся яд: — Она унизила меня. Все смотрели на меня как на ничтожество, пока она играла в идеальную семью в Мэноре! Она никогда не хотела моих детей, но позволила его сыну ползать по ней! Позволила Малфою распускать руки! Позволила им занять моё место! Голос Тео перерезал тишину зала: — То есть вы напали на неё из-за того, что она построила жизнь без вас. — Она мне обязана! Вот оно. Правда как она есть. Зал замер. Рон, казалось, услышал сам себя только после того, как эти слова с эхом ударились о стены. Он тяжело и часто дышал. Молли плакала в голос, уже не таясь. Артур выглядел так, будто постарел разом на десять лет. Ярость Джинни сменилась бледной, потерянной растерянностью. Гарри не мог отвести взгляд. Он до последнего защищал свои воспоминания. А Гермионе все это время приходилось жить в реальности. Драко продолжал стоять — плечи напряжены, кулаки сжаты по швам. Он жаждал расправы, Гарри отчетливо видел это. Но Драко не двинулся в сторону Рона. Вместо этого он повернулся к Гермионе, и ярость на его лице сменилась собранной концентрацией. Он сел только тогда, когда она коснулась его запястья. Этот едва заметный жест пристыдил Гарри сильнее, чем могло бы любое прямое обвинение. Визенгамот совещался недолго. Улики были слишком неопровержимы. Но показания Рона сделали то, чего не смогли сделать документы Тео: они продемонстрировали истинные масштабы его эгоизма и чувства вседозволенности, прозвучавшие из его собственных уст. — Рональд Билиус Уизли, — произнес Верховный чародей, — данный суд признаёт Вас виновным в нападении при отягчающих обстоятельствах, покушении на убийство с применением магических средств и физической силы, в незаконном хранении опасных зелий, в преследовании и запугивании должностного лица Министерства магии. Принимая во внимание Ваши заслуги в военное время и признавая всю тяжесть совершенных Вами преступлений, суд приговаривает Вас к двадцати годам заключения в Азкабане с обязательным психиатрическим освидетельствованием и жесткими ограничениями после освобождения. Молли закричала. Рон рванулся, натягивая удерживающие его чары: — Гермиона! Она не повернулась. — Гермиона, скажи им! Скажи им, что ты знаешь меня! Мракоборцы потащили его к выходу. Его голос сорвался на хриплый, яростный крик: — Ты была моей! Драко стоял рядом с Гермионой, пока Рона уводили. Тот выкрикивал ее имя до тех пор, пока тяжелые двери не захлопнулись, и зал суда наконец-то не выдохнул. Гарри сидел как вкопанный, глядя на пустое место, где только что находился его лучший друг, и слишком поздно осознал, что настоящая правда стояла прямо перед ним все эти годы. После оглашения приговора зал суда раскололся на островки скорби. Часть людей хлынула к дверям, спеша разнести сенсацию по Министерству. Другие оставались на местах, ошеломленные тем, как стремительно Рон уничтожил последнюю защиту, которую ему предоставили. Репортеры под строгим присмотром строчили заметки, и их прытко пишущие перья шуршали, точно насекомые. Драко хотел немедленно увести Гермиону. Ему хотелось возвести глухую стену между ней и Уизли, между ней и звуками бьющейся в истерике Молли. Но Гермиона поначалу не двигалась. Она смотрела на закрытые двери, за которыми скрылся Рон. — Гермиона, — мягко позвал Драко. — Я знаю. Он ожидал слез, но на её лице застыла лишь невыносимая, глубокая печаль. — Он сказал это вслух, — прошептала она. — Всё это время я думала: если я найду правильные слова, то люди поймут. А в итоге он сам всё озвучил. Драко не мог приукрасить реальность: — Теперь они всё поняли. — По крайней мере, хотя бы некоторые из них. Прежде чем Драко успел ответить, к ним приблизился Гарри. В Драко мгновенно проснулся защитный инстинкт, но пальцы Гермионы коснулись его рукава. Это не было разрешением в чистом виде — скорее просьбой дать ей личное пространство, чтобы решить все самой. Гарри остановился в нескольких шагах: — Я... я не знаю, что сказать. Пэнси, стоявшая позади Гермионы, пробормотала: — Историческое событие. Первый раз в жизни. Против воли уголки губ Гермионы дернулись. Гарри услышал это, но никак не отреагировал. Это, лучше любого другого знака, подсказало Драко, что Поттер начинает хоть чему-то учиться. — Мне жаль, — произнес Гарри. — И не потому, что его осудили. А потому, что я заставил тебя собирать доказательства, которых никогда не имел права требовать. Гермиона долго и пристально изучала его лицо. Драко, наблюдая за ней, видел в ее глазах крайнее истощение, скорбь, глубоко спрятанную нежность (которая ранила сильнее как раз тем, что так и не исчезла окончательно) и внутренние границы — достаточно прочные, чтобы выдержать все эти чувства. — Спасибо, что сказал это, — ответила она. Гарри с трудом сглотнул: — И это всё? — На сегодня — да. Он кивнул, словно эти слова ударили точно в цель — туда, куда и следовало. — «На сегодня» — это уже больше, чем я заслуживаю. В этот момент Драко почти перестал испытывать к нему неприязнь. Ключевое слово — «почти». В другом конце зала Джинни пыталась поднять Молли со скамьи. Артур, казалось, был не в силах ей помочь. Фред в одиночестве стоял у прохода, уставившись в пол. Семьи не рушатся одной ровной линией. Драко успел понять это на собственном опыте. Они разлетаются на осколки, раня каждого, кто пытается их удержать. Подошел Люциус, коротко стукнув тростью по полу: — Нам следует уйти до того, как откроют галерею для публики. Гермиона позволила Драко увлечь её к боковому выходу. Когда они проходили мимо адвокатского стола, защитник поспешно отвел глаза. Тео собирал свои папки с торжественным удовлетворением человека, который победил просто потому, что правде наконец-то позволили войти в эту комнату. На самом пороге Гермиона помедлила и обернулась. Она смотрела не на пустое кресло Рона. Она смотрела на сам зал. — Больше никогда, — тихо произнесла она. Драко не стал уточнять, что именно она имеет в виду. Больше никогда не молчать. Больше никогда не становиться «уликой» уже после того, как причинен вред. Больше никогда не полагаться на систему, которая ждет, пока женщина окажется на волосок от смерти, прежде чем поверить ей. Он положил ладонь ей на спину: — Значит, мы изменим то, что в наших силах. Она подняла на него взгляд. Печаль в ее глазах никуда не исчезла, но она отступила, уступая место твердой решимости. — Да, — согласилась она. — Мы изменим.