Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      Прикипеть к кому-то, противно и вязко, с запахом горелого и соленого, так, что сразу от смятения руки тянулись закрыть лицо, убеждая себя, что это красиво, как в театре, старых фильмах, как кровавая Мэри в бокале между тремя и четырьмя часами после полуночи — самообман настолько небезопасный, как цунами. Невидиву сбивало с ног каждую с ней встречу, и ужас не в том, что героиня запросто свернула бы ей шею, подберись поближе, как львица на охоте, а в том, что эта чертовка раз за разом вместо того, чтобы вмазать по лицу, пересчитать костяшками все зубы, резцы и коренные, протягивала раскрытую ладонь без оружия и без подвоха. А в груди язвами по легким, метастазами разрасталось чувство тревоги — выгрызало дырки насквозь. Невидива была у Блейзер на ладони, маленькая, как мышка, и в целом, констатировала, рассматривая новые раны в лазарете — мышеловка захлопнулась.       Слежка — приемлемый метод, если знаешь, что и за тобой плелся хвост. Не самый рациональный, если как босс, взвешивать все вероятности, но и у Кортни с математикой не лады — в вопросах стратегий и тактик может позволить себе промахи ценою в жизнь.       Они жили напротив. При том достаточно долго. И если Блейзер она не узнавала, то Блейзер ее — непременно, и много раз, настолько, что, быть может, уже приелось, также припекло, вросло под кожу удавкой на шее. Бессчетное количество раз они виделись в цветочном, еще чаще — в продуктовом, и почти каждый раз — в аптеке после очередного мордобоя, который пусть и не кончался фатально, но кости ломал так, что без ибупрофена вряд ли доедешь до госпиталя. Она ей смеялась, смотрела мягко, сложив брови домиком, иногда поджимала смущенно губы. Перед кем ломалась-то? Перед той, кому норовила сломать жизнь? Стоило Кортни узнать ее, по какому-то глупому жесту, интоннации, взмаху ресниц или, в конце концов, по неловко выскользнувшим из огромной сумки документам — на два имени, с двумя фотографиями, на которых, почему-то, и блондинка, и брюнетка.       Их окна тогда были напротив. Кортни не обживала временное пристанище, любезно предоставленное по «работе», дремала на матрасе, по правде говоря, часами не могда расслабиться и провалиться в сон, отрастила круги под глазами, клыки и любовь после трудной миссии курить на тесном балконе и запивать это прямо из затемненной бутылки, первой, которая случайно попадалась под руку. Мэнди — так Блейзер представлялась, — напротив возилась в кухне, никогда не закрывая на ночь двери, словно к ней должен через балкон пробраться какой-то Ромео. И никогда не попадалась на глаза, не цепляла, не настолько, не отрасывала солнечных зайчиков в глаза по утру и звезд с неба ночью не хватала. Хотя часто на них смотрела.       Бросаться на случайную соседку Кортни и не думала. Все ее терки, склоки, столкновения, резкие фразочки — для героини, даже если она таковой быть не переставала в повседневности, хотя вряд ли сталкинг со шпионажем — героические занятия. А вот трогать хоть пальцем улыбчивую и непринужденную, вечно как-то странно выряженную, не то в зал, не то на военную подготовку, Мэнди, даже с изорванным и смятым кодексом чести как-то себе дороже. Ни она, ни Блонди, ей, в общем-то, ничего не сделали. Запали в душу по-своему, по-разному и очень похоже, но не до того, чтобы вынуждать ее за это отвечать — это же выворачивать наружу сердце, даже если просто признавать себе, не то, что объясняться.       Ее даже порой одолевали мысли о том, насколько это нездорово — мечтать о встрече, после которой придется собирать себя по кускам, а единственный способ ее хотя бы отсрочить — разорваться, признавшись, что…       — Мэнди, мне кажется, я где-то тебя видела.       Шпионская подготовка у Блейзер настолько бездарная, насколько хорошо ораторское искусство и самоподача. Легкое вздрагивание плечами, вода из носика чайнка промазала мимо чашки прямо ей по ногам, и соседка, которая никогда шибко не пыталась прятаться при том, что чем ближе к центру города — тем больше столбов, гордо украшенных ее лицом, как-то самодовольно хмыкает.       — Дежавю. Бывает такое. У меня весьма… обычное лицо, — хорошо, что для лжи играть и не приходится — втоптанная в землю по мелочам самооценка держалась крепко-накрепко, прибитая гвоздями, особенно когда ситуация располагала — оказаться каким-то неведомым образом раскрытой на таком важном задании все равно, что застрять на машине посреди поля по пути на свадьбу, и также неприкаянно возиться в белом платье словно по самому небытию, как Мэнди протащила себя от столешницы до стола.       Кортни заходила к ней не часто, всегда по делу, а тут вдруг решила переброситься словами. Такая рьяная и неистовая в бою, в руках более ласковых и бережных она мало походила на бессердечную и циничную девчонку в маске-респираторе, чтоб не дай Бог не задохнулась. Становилась даже какой-то слишком скромной, постоянно будто перед кем-то млела, теряла бдительность. Или так голову кружила, неспециально касаясь рукой руки, поглаживая шею поправляя непослушные волосы.       — Может быть. Но ты ничего о себе не рассказываешь, переехала недавно. Ясен пень, я начну додумывать.       Она тогда как-то глупо усмехнулась, накрутила нервно на палец локон, проклиная себя за стрижку-каскад, сделанную по глупости лет десять назад, да так, что волосы не могли отрасти до сих пор. Свела вопрос в тишину, стерла, как мел с асфальта смывает дождем. Повела губы в сторону, закусила нижнюю, срывая ороговевший слой, отпила чай и перевела тему — как разводят на ночь мосты. Мэнди была готова на коленях благодарить, что Кортни не стала додавливать.       А она это делать любила, кажется, даже с особым упоением.       У Невидивы в «послужном» списке ни убийств, ни причинений тяжких телесных не находилось, или она с ними просто не попадалась — чем сильнее ее руки сжимались на шее Блейзер, тем крепче она в этом убеждалась. Блейзер в намеренных и злорадных расправах тоже замечена не была, но Невидива с каждым толчком под дых и рывком своей головы ее рукой вверх за волосы на затылке убеждалась, что какую бы святошу она из себя не строила, что-то по-животному злое в ней было. Она от этой агрессии, как таймер на взрывчатке, заводилась и тикала, клацала по-волчьи челюстью — Невидиве не просто сносило голову, а врезалось пулями сразу в оба виска, под каждое ребро врезалось лезвием.       Оплеуха — задорный смешок, будто еще хотелось, назло. Только разогрелась. И могла бы продолжать целый день. Удар затылком — рев, как у раненной медведицы. Рассеченная рана на бедре — плевок кровью в пол, расшатанная, но по-прежнему уверенная походка, будто у Блейзер вместо мускул железная броня. Толчок на спину, пинок под бок, а Невидива перекатилась и встала, будто ничего и не было. Просто чтобы вновь оказаться прижатой к стене с металлическим звоном и сдержанным криком сквозь зубы — Блонди впервые видела, чтобы пытались так не шуметь. Выпавший нож сразу отмелся в сторону, а следом за ним и цепи, которые она могла к себе в любой момент подтянуть.       Ни единого шанса. Справедливая расправа добра над злом, правосудия над преступницей.       Кураж от одного присутствия Блонди Блейзер в поле своего зрения Кортни не давал ни на чем сосредоточиться. Тело не то, что не слушалось, а делало все наоборот, будто где-то неосознанно, но терпеть побои ей нравилось. Она даже облизнулась от своих отвратительных мыслей, будто на губах не кровь, а патока. Один раз моргнуть — и ее уже не видно, а Мэнди, не напуганная, напротив, решительная до безумия, в красном дыме, что пускал рассвет, не терялась. Наощупь как-то, рывком дергала на себя не то за талию, не то за руку, не то за шею, и с легкостью выбивала из рук любое оружие, да и справедливости ради, весь боевой дух разом.       Негласная договоренность — до последнего растаявшего ледника делать вид, что друг другу не знакомы, и что маски, прячущие разные половины лица, так много меняют и диктуют правила. Дурацкие. И к исполнению необязательные. Но какой тогда толк? Где веселье?       И стоя на коленях после очередного удара, держась рукой за больное место, мигая от сбитого дыхания и сломанного аппарата, Кортни с радостью была готова признать поражение — выцарапать его пальцами у Блонди на лицо, разбросать засосами и синяками по ее груди и шее, спуститься ниже, вдоль по этой чертовой связке между радостью собирать тумаки и удовольствием стоять один на один против такой соперницы, чтобы споткнуться на собственноручно связанном узелке и свалиться вниз, прямо в крепкие, но совсем не теплые объятия.       Разумнее всего было сдаться. Протянуть руки, пока Блейзер держала ее за ворот, швы которого трещали под пальцами, раскаяться и состроить щенячьи глаза, чтобы приговор смягчили. Но были решения поинтереснее, и само собой, когда адреналин колотил в ушах, а от трезвости, начатой в сотый раз утром, не осталось и следа, на чистом риске, даже круче, чем на всем спиртном, Кортни прильнула к ее губам, ладонями зацепившись за плечи, чтобы удержаться на ногах, которые так предательски подкашивались.       С разбитой губой и измазанном в пыли лицом целоваться как-то слишком круто. Был бы рейтинг-лист, она бы поставила одиннадцать из десяти.       Блейзер впервые при ней расслабила руки и ноги, словно у инструмента расслабили струны, распустили хреново приколотые скобы у документов. Будто таблетки наконец убрали боль, вскрылся абссцесс, и все его содержимое брызнуло наружу, чтоб никогда не вернуться. Может, сравнение и плохое, но что-то точно надорвалось.       Может, крышу снесло?       — Что ты творишь? — она ожидаемо отстранилась, вытерла с лица ее кровь. Спросила не в шоке, настолько спокойно, что Невидиву даже дрожь пробрала. Кортни всмотрелась в ее глаза, трогательно-театрально скорчила разочарование, когда узнала в них-таки Мэнди — у которой, право, ничего общего с тяжелыми руками и внушительной, почти киношной походкой Блейзер. Адская искорка во взгляде не испортила легкий налет глупости и наивности, который ее соседка играла, прикидываясь, словно не была бы рада понаблюдать за ней из винтовки с лазерным прицелом. Такая роль и получалась хорошо от того, что в Мэнди от этой почти детской дурости ничего не было — все выдумывалось на ходу, а потому так хорошо ездило по ушам, что даже казалось, будто лежишь на асфальте, а вокруг тебя по оживленной трассе колесили машины, не жалея сигналок и скоростей, со свистом пролетая мимо, и в таком страхе и риске уснуть бы, свернувшись калачиком.       Вот настолько правильными казались все полученные увечья, что за них бы благодарить. Или просто дать выход, наконец, накопившимся, как ненужной макулатуре, неисписанным блокнотам и купонам в магазины и рестораны, до которых не дойти и не доехать, которые давно закрылись, словом, всему тому хламу, что с радостью бы вспыхнул вместе с неконтролируемыми эмоциями и хаотичными, дерганными движениями, суть которых — побольнее впиться, указать на себя, не дать забыть о себе, ни Мэнди, ни Блейзер, как единственным двум, или все же одному, кто помнил и ждал, здоровался и пусть наигранно, но уповал и надеялся. Пусть и бесцельно, безнадежно и не понимая, что творит.       Кортни вновь прильнула, на этот раз хватаясь потными ладонями за спутанные светлые пряди. Никогда не понимала, почему джентельмены предпочитали блондинок, но теперь, кажется, нащупала этот ответ, пока толкала растерянную и в кой-то веке податливую Блейзер к стене.       Мэнди уносило пеплом, по ветряным потокам, вдоль течения вод, как можно дальше от цели, что сигнальной ракетой маячила где-то на горизонте. Она не противилась, не оттолкнула, прижала за голую поясницу ее к себе ближе, рукой в гребаной перчатке, которая притупляла любые ощущения, влезла ей под одежду — словно по кожу, столкнулась с железной установкой, которую бы выдрать с корнем, посмотреть, что будет — в исключительно наблюдательских интересах, научного-то быть и не может. Мэнди давно не могла выкинуть Невидиву из головы. Ни по заданию, ни по собственным требованиям. Вседозволенность, распущенность и беспутство цепляли, особенно когда сама она в чем-то прочнее кандалов и похуже рабства, тем более, что у самой себя.       Застанной врасплох уже не так-то просто прикидываться полной дурой, проще сдаться, разбиться на полной скорости, оказавшись под Невидивой с сорванным стоп-краном и без желания сопротивляться. Крутить романы, интрижки и устраивать несанкционированную слежку с особо интересными злодеями — опасно. Надо будет обязательно черкануть дополнительную строчку в правилах, чтоб запустить еще один бесконечный бюрократический процесс. Быть может, он затянется, как принято порядочным нововведениям, и Мэнди успеет провести носом по исполосованной шее, прижаться к ней губами, сотню раз, а может, тысячу, пока костюм под пальцами Кортни рвется на части — также неприлично долго, сладко, чтобы растянуть момент, но на деле, не окунаясь в каждое прикосновение с головой, как насекомое в смолу, прежде, чем застыть в янтаре, особенно в роскошных проблесках алого рассвета, все заняло не более, чем пара секунд.       Изнуренное мордобоем тело, которое, кажется, с прошлой весны не знало отдыха, от любого поцелуя, смазанного, кусачего, острого и бьющего, хлесткого, в губы и другие части лица, замирало и вздрагивало. Дышать становилось трудно, а каждый выдох растворялся под кожей ядовитой инъекцией, дрожью, судорогой. Но ни от чего так не будоражило, как от случайного взгляда. Кортни заметно старалась не всматриваться, делать все, будто на автомате, не позволять себе лишнего — не в движениях, которыми изучала каждый сантиметр тела что под костюмом, что над ним, через неприлично тонкую ткань — Мэнди только сейчас поняла все последствия неудачного выбора, хотя вряд ли хоть какой-то материал мог скрыть соски. Надо же, на это силы нашлись, и на то, чтобы повалить ее, наконец, на себя, тоже, и плевать, что обстановка не благоволила — при желании можно представить что угодно, хоть пляж, хоть бассейн, хоть дорогущий лофт. Не менялось бы только одно.       Разрешение наконец тяжелой проблемы, что нарастала долго, болезненным воспалением — с каждой пощечиной, толчком на задании, и неуловимом касании плечами, слишком долгом и совсем необязательном прикосновении при встречи без масок. Плевать, узнала одна другую, или просто хотела так думать, все одно — скрывать больше нечего, незачем.       — Не хочешь маску снять? — Кортни ерничала, пока Мэнди ерзала под ней, то невольно отстраняясь от слишком резких движений, то наоборот, расплываясь талой водой, расслабляя каждую мышцу и закатывая глаза, чередуя туда-сюда, пытаясь свести ноги или обессиленно бросая их по обе стороны от Невидивы.       — Нет. Я не накрашена, — отшутилась Мэнди, привстав на руке, чтобы еще раз поцеловаться. Резким движением Кортни прижала ее обратно, так, что что-то железное лязгнуло. Блейзер шумно выдохнула, дрожащим голосом застонала, поспешила прикрыть себе рот, — Нас услышат. И увидят.       — Тебя может. Меня нет, — Невидива хрустнула шеей, нависла над Блейзер, прижалась к ней, не прекращая ласки, и пропала, будто и не было, оставив только ощущения, яркие, немного болезненные, синяки-то, набранные за ночь, как достижения в компьютерной игре, никуда не делись, и с каждым импульсом отзывались тянущим покалыванием, ненадолго прерывая удовольствие, чтоб проникнуться жаждой и успеть заскучать по томному взгляду, полному издевки, надменности и без капли сомнения. Когда ее не видно, казалось, с ума сходишь, ощущения все резче, слаще, вот-вот разорвутся усладой по телу, а виновницу за это даже не приговорить. Какая досада.       — Не делай так, — сглотнула, плечом потянулась вверх, рукой пыталась нащупать ее руку, но не отстранялась, ни за что. Такого бы побольше и почаще, может, заново в работу влюбится. Ухватиться удалось только за спину куртки, оттянуть ее чуть назад, прежде, чем по животу к горлу прокатилась еще одна дрожащая волна, чтобы разбиться о сомкнутые губы, — Хочу видеть тебя.       — Много хочешь.       Она выдохнула, шумно, уткнулась лбом в лоб, уставилась прямо в глаза, а больше было и некуда, без капли того злого задора, безумия и пренебрежения, как-то горько даже, словно после такой близости хотела попрощаться навсегда, пропасть без вести и никогда, ни за что не попадаться на глаза — по крайней мере, так, чтобы можно было увидеть, рассмотреть каждую клеточку тела, прочесть, как объявление о помощи наркозависимым, с уважением, но без особого интереса.       Вряд ли эта история затянется надолго. А потому от нее бы откусить побольше, безжалостно и бессовестно, не оставляя никому другому свою одержимость, которая не давала спать по ночам и ходить, не оборачиваясь, при свете дня, в полуденный ужас. Сейчас она дрожала, хватала то шею, то плечи, руками оставляла отпечатки, следы, такие глубокие и четкие, что всякий криминалист был бы рад такому количеству прямых доказательств, оставленных словно специально — Мэнди так заметала следы, не скандалила, не противилась, наверное, чтоб потом выпытать побольше, было чем шантажировать и что предъявлять. Кортни уже представляла, как ей будут давить на ревность в допросной, дрейфовать меж ее доверием и опаской, как покажут, может, героиню случайной связи, самую яркую звезду минувшей, как ни бывало, ночи, связанной и покалеченной, словно она сама бы такого не сделала, чтоб воззвать к признаниям.       Но их даже Блейзер не услышит, а с чего раскидываться, как рисом в молодых, такими заявлениями с каждым встречным?       У людей, преисполненных своим величием, в славе купавшихся, как в молоке, очевидно, выдержка побольше, чем у павшей до самых низов грязи под ногтями, вроде Кортни, но оказаться там же, где мгновение назад лежала Блейзер, просто от того, что не удалось ее удержать, она совсем не рассчитывала. Укусила, огрызнулась, прижала всем телом, грубее, чем при любом задержании, коих было бесчисленно — запах металла, грязи с полицейской машины, и противненького, кислого одеколона вцепившегося в нее мужчины, каждый раз разного, но одинакового дурно пахнущего, Кортни знала наизусть и готова была плеваться и отбрыкиваться, сколько угодно. От Мэнди же не вышло. Хватка мертвая, нежная, нещадная и бережливая — под такой нагибаться даже не зазорно, и она бы, может, рассказала о таком своим «подругам» по грабежам и кражам, но лучше пусть опасные игры на грани вражды и мании останутся ей одной, станут постоянным сюжетом снов, причиной не плевать на все злоключения, если вдруг проснется сожаление с равнодушием, разочарование с отчаянием, улетит куда-то прочь синицей из рук радость от причиненного по заслугам вреда и взрастет цветами по весне желание все-все исправить. Кортни заранее знала, что любая задумка все поменять кончится смятым в урне клочком бумаге, вырванными из головы волосами, новым именем, переездом, и все по новой — как дерьмовая пленка с дерьмовым, черно-белым фильмом ни о чем, как артхаус, обо всем на свете сразу, как Тарантино, и абсолютно пресным, как побуквенная экранизация любовного романа.       Ее движения не резкие, каждое она смаковала, не жалея времени и не теряясь ни на мгновение, впрямь исследуя каждый звук и вздрагивание, попытку прижаться, выпрямиться, чтобы поцеловать, обернуться, чтобы обратиться, и ничему не препятствуя. От человечности даже стало как-то не по себе. Не думаешь же, что со спущенными штанами и чужой рукой внутри, в совсем непригодном для близости, холодном и недружелюбном месте, разбросав по полу клочки одежды и капельки крови, переломав, наверное, кости, и наследив синяками и шрамами по телу, окажешься в таких незаслуженно заботливых руках, особенно если они же не так давно чинили тебе расправу.       Разбитые губы уже покрылись корками по ранам. И никаких ощущений от ушибов не нашлось, сколько к себе не прислушивалось — Невидива не могла найти никакой ни обиды, ни жалости, да и в целом ничего, кроме необъяснимого блаженства, что бегало под кожей толчками, играло мышцами по спине, бросая по телу сквозные пятна с розовыми краями, вторя касаниям Мэнди, а вырвалось наружу гулким скулежом, следами от ногтей, жаром ниже пояса, испепеляющим, как парализующее лекарство, с одной оговоркой — в хорошем смысле. Таким бы она закидывалась с радостью не меньшей, чем опиатами, да только вот не обольститься бы, не привыкнуть еще сильней ни к мыслям, ни к словам, ни к ощущениям, замолчать надолго, разлиться слезами не только по бедрам, но и по щекам, и так, чтоб не увидела, не дала еще шанса исправиться. Кортни же непременно его профукает.       Не хотелось становиться разочарованием, очередным зачеркнутым именем в списках разыскиваемых, случайным воспоминанием, особенно после глубоких поцелуев, ощутимых каждой частью тела толчков внутри себя, что выбивали всякие мысли, сомнения и бдительность, как и не было, оголяли то уязвимое, что между родинок, что по венам и под прокуренным слоем голоса. Необъяснимое, давно забытое, как все выпитые лекарства от простуды, баночки витаминов и пилюли от мозгоправов, плацебо или пустышка. Сглатывая нервно, Кортни приподнялась, горло обдало сухостью — настолько часто она дышала и срывала голос под Блонди Блейзер, что даже стыдно признаваться. Сказать бы что-то, ответить, прижаться обратно, чтобы слиться телом, теплом или холодом, напряжением или расхлябанностью полной, как свезет. Услышать ее голос, зовущий по имени, а не бросающий угрозы и нечленораздельные звуки, чавканье и рык от ударов и пинков.       Дохрена захотела. Пора завязывать.       — Стоп, стоп, стоп, стоп, хватит, — Невидива прикрыла рот руками, поспешила отстраниться, и пока выбиралась из надежных, приятных донельзя объятий, прикинулась незримой. Так будет хоть не стыдно краснеть и подтягивать штаны.       — Что? Тебе не понравилось? — голосом сделала крюк, зацепила рыбку — Кортни жалобно простонала, запрыгивая на ящик напротив, и не прекращая не дышать, не давая на себя посмотреть, ответила:       — Это хреново кончится. Не хочу тебя обнадеживать.       И получилось ведь. Не обнадежила, не подала ложных сигналов. Вышла из истории неожиданно для себя хорошенькой, даже как-то слишком по-доброму, обо всех подумав, как сердобольная мамка, чтобы еще пару ночей изводить себя, обвинять в опрометчивости, за всех тех судей, перед которыми не оказалась по ловкости ума и рук, своих и чужих. Сгрызла до основания, до нервов оголенных, по которым бить кипятком и током в воспитательно-пыточных целях. Чтоб вымыть из ума каждое чувство, привязанность, нездоровую и болезненную, как опухоль, что пустила метастазы, алкоголь, что разъел печень и открыл внутреннее кровотечение, прямо как алый закат.       Мэнди продолжала ломать комедию. И в целом, чего сокрушаться и превращать это в трагедию? Обе совершили глупость, за которую, наверное, стоило бы друг перед другом ответить, но крутить головами по балконам напротив, продолжать бросаться докучными фразами, приветливо улыбаться и лежа на крыше с вином, просеко или кровавой Мэри, обсуждать машины, бывших и остальные нихрена не общие и неинтересные темы. Делать вид упорно, неблагодарно, что по одну сторону, что связало крепкими веревками, протерло запястья до ссадин, до крови и заражения, оставляя колючие волокна каната, как иголки, под дермой, хотя на бумагах, тех самых, в которые зарыться безнадежно с головой и никогда не вылезать, все-таки по разные — топором не вырубить, не прикопаться.       Старый шифер гремел под ногами, Кортни перестала себе противиться, села рядом, обняла себя ее рукой. Мэнди не возразила, предложила ей глоток из бутылки, горлышко которой щедро измазано помадой. Помотала головой, отказалась, припала на плечо, глубже зарываясь в свою кожанку и ближе прижимаясь к Мэнди. Она все еще пахла тем старым складом, пылью, мелом, мокрым асфальтом. Главное себя не выдать. Не переломать помимо ребер еще и хрупкий карточный домик. Ему есть, куда быть унесенным ветром, раз даже Кортни хотелось зажмуриться, а если карты унесет — строить будет больше нечего. Даже хрупкое и невесомое, как поцелуй от Мэнди, оставленный на лбу.       — Ты припозднилась.       Договор без текста, без подписей, адресата и отправителя, кредитора и должника, безмолвная игра. Обе делают вид, что ночью не виделись, что ничего не было. Пусть низ живота до сих пор хранил острые ощущения.       — Была занята.       — Ночью? — смешок — такой же гадкий, как будто ей отвесили оплеуху. Один в один. Кортни как будто только случилось помнила.       — Да.       Мэнди задумчиво вздохнула. Как будто на мгновение засомневалась, стоит ли признаваться или нет. Вина под горлом не ютилась, ей там — как вольной птице, только бередить. А вот Кортни на себя безумно не похожа.       — Я тоже.