Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      — У тебя же в договоре прописано, что ты должна быть без вредных привычек и…       Лепет Мэнди выводил ее телохранителей из себя также часто, как угодившая под каблук страза и остатки меха на выглаженных черных костюмах. Она далеко не самая заносчивая из звездочек, которым нужен был живой щит, чтобы сиять, и однозначно одна из самых обходительных и приятных из тех, с кем Кортни доводилось работать, но от этого хорошенького фасада, выхолощенных костюмов, сидящих по фигуре, в глазах рябило не меньше, и без лишнего внимания в виде докучливых поклонников, софитов, в которых обязательно стоять рядом с ней.       В целом, паранойя ее оправдана. Если бы в Кортни ни за что попытались выстрелить, она бы тоже бегала, поджав хвост, пряталась за каждую спину и просила помощи. Или пощады, тут уж как получится.       — С тобой попробуй, блять, их не заработать.       Кортни затянулась, раздув щеки, и выдохнула, запрокинув голову. Невидимый телохранитель — это, на самом деле, удобно, а если заключать договор не через SDN и брюзжащего, жадного Роберта, то еще и выгодно. Терпеть друг друга ценой безопасности, физической и финансовой, как будто даже неплохо. Ну, почти всегда. Все-таки работать и подставлять себя, когда против поп-дивы стояла толпа, приходилось. Не было этих клишированных сцен из ужастиков, где актеры на съемочной площадке фильма ужасов заигрались и принялись рубить друг друга топором, как морковку в салат, зато нередкой историей были лишние прикосновение, навязчивые попытки проникнуть в дом, сесть рядом в машину. Мэнди на это смотрела не без тревоги, бегала глазами, сильнее куталась в накидки, пряча блестящие шелка, бриллианты на пальцах, поджимая ноги в шпильках, но и в то же время так обыденно, будто хлеб маслом мажут — ничего из ряда вон.       Оно, в целом, так и было. Но если бы ей это хоть на толику нравилось, не приходилось бы, наверное, нанимать портативную вышибалу. Еще и такую, чтобы лишний раз под вспышками фотокамер глаза не мозолила и могла, чуть что, взять за руку и собой прикрыть.       Мэнди не самый проблемный ее клиент. Наоборот, как-то даже приятно возиться с истеричной, пугливой девчонкой, которая утро начинает в спортзале, а день заканчивает сеансом йоги под приятную музыку. Хватало бы смелости, Кортни присоединилась, но наблюдать за красивой фигурой и ее изящными изгибами, как древними орнаментами в дорогих дворцах, куда интереснее, чем самой выкручивать суставы. Кого-то другого она бы с радостью погнула, а вот себя переломать страшно.       — Да что я вечно не так делаю?! Тебя никто не просил причитать.       — Хороший вопрос, а главное — своевременный, — Кортни потушила сигарету, закинула ногу на ногу, стряхнула пепел. Мэнди маячила белым облаком сбоку, отражая металлическими пластинками на платье, которые делали ее похожими на диско-шар, круглые желтые лампочки входа в кинотеатр, белоснежные оттенки фар проезжающих мимо тонированных машин, ходила из стороны в сторону на каблуках слишком быстро, залаченные локоны дергались в недоумении большем, чем их хозяйка.       Вопрос-то и впрямь своевременный. Сначала Мэнди тащит ее с собой в отпуск, там не дает себе никакого «стопа» ни в жестах, ни в словах, и сколько угодно бы Кортни не вымаливала у себя сохранять профессионализм, почти как монашка перед алтарем, толку было мало чертовски — все равно на тонкий флирт обаятельной и остроумной суперзвезды мимо сердце не пропустишь, чек на молчанку и субординацию себе не выдашь. Пришлось подыгрывать, не задевая эго ни свое, ни ее, гладит по волосам, по шее, тыльной стороной ладони касаться румянца на щеках. Можно вгрохать хоть все деньги в безопасность и приватность, сменить цвет волос, маникюр, стиль одежды, а папарацци неизбежно схватят за руку в самый неподходящий момент, когда хуже всего осыпалась тушь или потекла помада от жары, напитка, размазалась от собственного неугомонного языка и зубов. Или тогда, когда придется из-за страха темноты сжать покрепче ладонь своей секьюрити, оступиться на каблуках, и лицом врезаться прямо ей в грудь. А дальше из-за вспышек не разглядеть вообще, что происходит и вляпаться не только в сиськи, но еще и в желтушный скандал.       О Мэнди мечтал каждый второй встречный в Лос-Анджелесе, к ней подходили не просто щелкнуть селфи и взбудораженно, на дрожащих коленках убежать, а еще бросить неловко пару благодарственных фраз, подержаться с ней за руки, улыбнуться, обняться. Она же не просто так, а заменяла солнце — в пасмурные дни излучала свет, от которого согреться можно за километры, да что там юлить, сквозь световые года. Наблюдать из неведения за такими сценами слегка досадно, особенно когда в квартире своей подопечной и спишь, и ешь, и наводишь порядки в поисках жучков и скрытых камер, бережешь не только тело, но и психику шаткую, как у любой селебрити, от любых невзгод.       Один на один Мэнди проще, скромнее и приятнее, но стоило выйти из четырех надежных стен, как согласно контракту становилось и «то», и «се», и прикосновения лишние, и движения слишком резкие, и вообще, вдруг телохранитель пошатнет любую репутацию — никогда не знаешь, чего надумают, увидев подле артистки какую-то неприглядную крысу с оскалом, слишком коротко стриженную, несуразно сложенную, зато нашпигованную оружием, бронежилетами и прочими средствами обороны, не хуже любого солдата. Строчка об армейской службе длинною шесть лет в резюме нагло врала, но соответствовать-то надо.       Соответствовать Мэнди в целом, а не тому, что нафантазировала, лишь бы дать деру от бывшего и его команды — неплохой, но наскучившей быстрее, чем один и тот же вид на стену соседнего дома за окном. До актрисы же чтоб дотянуться нужно как-то непомерно прыгнуть выше головы, выше залитых солнцем пальм, в высоту преодолеть всю аллею славы, чтоб не топтаться по великим именам, которые она каждый день перечисляла, словно мантру. А Кортни это все с небес на голову высыпалось. И теперь догоняло микрофонами в лицо, репортерами, письмами на почту с дурацким названием, которую черт пойми, из каких недр и памяти, и интернета, выкопали — лучше бы там похоронили и не ворошили трупы дней давно минувших, унесенных с опрометчивыми решениями куда-то прочь по Калифорнийскому течению.       Потом разрываться стал телефон от гнусных звонков противными голосками. Мэнди стала грызть ногти, скроллить до пяти утра, позабыв про съемки, и ее приходилось, как ребенка, одергивать, наказывать лишением игрушки. И как-то слово за слово, шаг за шагом, такие трудности воспитания привели к тому, что из-за слишком долгого разговора наедине, в сторонке, на пятки стала наступать очередная стая журналюг. Как всегда, брызжущая слюнями и преисполненная какой-то особенно больной одержимостью запечатлеть чей-то позор, провал или что-то интимное. Кортни и так узнавали в лицо, в выходные, на пляже, разок случайно возле примерочных в магазине, но увиливать от лишних взглядов легко, когда ты один и одной задержкой дыхания можешь запросто прикинуться стеной, окном или вешалкой. А если с кем-то? Это уже подозрения на того, с кем ты — о махинациях, преступлениях и введении в заблуждение. Все-таки телохранители и о последствиях думать должны больше своих подзащитных. Как адвокаты и няньки. Три в одном.       — Ты уверена, что тут безопасно? — Мэнди поежилась в платье так, что вместе с ее телом сделало заметную, неестественную волну. Бриллиантовые сережки в ушах дернулись. Среди мусорок, смрада и грязи, которые для Кортни — заносчивая и беспощадная повседневность, звездочка смотрелась инородной жемчужинкой среди дешевого, ломанного бисера. Брезгливости, отвращения на лице, напыщенного визга, сотканного отвращением и страхом запачкать очередную одежду не было, все дело в том, что топот этого стада становился все громче и громче, и гарантий, что они уберутся до того, как Кортни чего-то сообразит, никаких. Страшно оказаться затоптанной, загнанной, с мишенью на лбу, как рысь на показательной охоте, оправдываться, отбрыкиваться потом от продюсеров и менеджеров, отвечая за свою выходку, в которой вины твоей — ни капли.       — С тобой уже ни в чем не буду уверена, честное слово, — Кортни соизволила на нее посмотреть, раздраженно и напряженно, будто вот-вот рванет и разразится гневом, но вместо того встала как-то уж больно спокойно, заправила волосы за уши, размяла плечи, — Делать вид, что ничего не происходит, мы не можем. — Я не буду с тобой целоваться для отвода глаз! У меня все контракты полетят!       Она не баламутила ради того, чтобы показать дурной характер или покапризничать. Ей это вообще не свойственно, она с утра до ночи себя с разных сторон точит, не водой камень, а серьезными инструментами, не ювелирными, так хирургическими. И каждая песчинка, отсеченная на весах славы рисковала как поднять ее выше, так и бросить плашмя о землю. После каждого неудачного кадра она непременно ревела в подушку и запрещала к ней подходить, пока не сойдут отеки и не умоется всей приблудой из своих дорогущих и маленьких банок. Кортни слушалась, конечно, а куда еще деваться, прекословить и ставить на место «всю себе на уме» Мэнди? «Договором запрещено». Был бы он хотя бы брачный, а не трудовой, был бы толк, а так — подтереться и растопить камин. Другие бумажки, что она подписывала в бесчисленном количестве, иногда рукой своей ассистентки, иногда своими двумя одновременно, были куда ценнее и толковее — контракты на тысячи зеленых, и все это с новыми ролями, с постоянным ее голосом по радио.       Такой не пожелаешь стать актрисой одной роли или заиметь в карьере всего-то один хит. Постоянно не сходить с обложек, блистать на красных дорожках с красной помадой, становиться героиней ярких и долгих романов с теми, кто взаправду от нее в восторге и готовы горы свернуть. Но не дурной славы, дурацких желтых заголовков и неудачных кадров, за которые спросят и спустя год, и спустя десяток лет, и под сотней слоев пудры придется краснеть.       — Вот это ты, конечно, предложила, — Кортни фыркнула надменно, отбросив бычок в сторону мусорки, в которой таких недокуренных — гора. У бездомного, что найдет этот склад, определенной будет праздник, — Просто не отсвечивай.       Мэнди потерла переносицу, поняв, какую ляпнула глупость. С утра было интервью, а если интервью, то встать надо за три часа до — успеть накраситься, уложить волосы, привести в порядок наряд, потом отговорить, ни дернув и глазом, не показав усталости или сомнения, каждое слово отрепетировать перед тем, как открывать рот, а потом готовиться к вечернему выходу, корчить довольство перед камерой, когда спину сжимает до кровавых полос невероятно тугой корсет, а в горло врезается тяжестью дорогущее колье, которое после премьеры, само собой, придется вернуть. Ясное дело, после такой череды событий, с тянущей от висков к глазам мигренью, рот будет работать отдельно от головы и диктовать всякую околесицу.       Она махнула рукой, отвернулась к телохранительнице спиной, шикнув перчатками по голым, замерзшим рукам.       — А ты больше на свой счет не принимай.       Конечно, не примет. Кортни достала из кармана зажигалку, пару раз чиркнула ей туда-сюда, спрятав и открыв синий огонек, пока толпа из фанатов, журналистов, репортеров и прочих, не шибко одаренных чувством такта, пронеслась неистовым табуном совершенно мимо, свой предмет воздыхания в толпе даже не приметив. Мэнди сделала вид, будто ее это не касалось, вообще не про нее все это внимание, ажиотаж и шумиха. Вовремя прикидываться полной дурой, возможно, один из секретов ее такого скорого взлета, главное на нем же так легко не провалиться.       Чуть липкая подкладка пиджака неприятно коснулась плеч, но в подувшем резком ветре и бесполезной полупрозрачной накидке с перьями по краям дружелюбия тоже не сыскать, а вот риски простудиться — еще как. Не сопротивлялась, только немного поправила его, чтобы укрывал покрепче, и никакой холод не пробирался ни под платье, ни под пиджак. Кортни осторожно взяла ее под руку, вывела каким-то чудом, не попавшись никому на глаза из переулка, прошмыгнула в машину и заперла дверь. Настолько быстро, филигранно, будто совершала преступление, хорошо спланированное и очень-очень важное. Кража? Угон? И на кой черт играть в детективах в стиле кино пятидесятых, чесать чью-то ностальгию, если твоя секьюрити, даже не стараясь походила на Джеймса Бонда больше, чем все актеры, что его играли.       — И куда теперь? Мне бы на афтепати…       — Какое, нахрен, пати, — Кортни цокнула, заводя машину, — Тебя чуть не затоптали.       — Потому, что ты слишком близко ко мне держишься. Это вызывает слухи. Неизбежно. Кому-то разок стоит постоять рядом, как они уже чуть ли не венчаны, а ты все время рядом, — Мэнди не стала спорить — но и соглашаться тоже. Постоянная ее тактика, сначала не противиться, переводить тему, играться, как кошка с перышком, а потом отправить в нокаут. Кортни много раз видела, как она без каскадеров пробует разные трюки, и что-то, а набить морду так, что мало не покажется, актриса могла не хуже нее. Правда, не шибко это дело любила. Реакция не та. И маникюр мешает.       — Конечно. У тебя бывает кто-то кроме меня виноват? — за лобовым стеклом проплыла совсем незаметная, блестящая разными оттенками, лента воды, по которой солнце отразилось разводами бензина. Стрелки указателей мигали в сторону, куда повернула машина. Мэнди поморщила нос и сочла это, очевидно, достойным ответом на вопрос, одернула сильнее пиджак на плечах, отвернула голову в окно, любуясь пейзажами своего излюбленного урбанистического ада, полного людей как и безумно бедных, так и невозможно богатых, что схлестывались на общих улицах, как на картинах импрессионистов. Во время учебы в университете пришлось разучить, чем разные стили друг от друга отличны, чем поп-арт похож на стрит-арт, откуда растут корни авангарда и в чем смысл перфомансов, и все для того, чтобы щеголять умными словами по ушам толстосумым дядечкам, чтобы они радушно протянули новый контракт на новую роль или продлили договор с лейблом.       Всех бы перетравить. И всем. От паленого коньяка до клофелина с перебором. Жалко, что у такого неизбежно будет свидетельница. Она всему виной, безусловно, по крайней мере, в это удобно верить:       — Очень редко. Когда не ты виновата, то это скучно.       — Я тебе телохранитель или развлечение? — справедливо возмутилась Кортни.       И впрямь ведь. Потанцевать пьяной в кабаке так с ней, прильнуть к чьему-то телу, любуясь на закат, так к ней, пожаловаться на ухажера-мудака или просто поворчать без повода, конечно, звонить только Кортни. Ее номер постоянно маячил в недавних, а остальных хоть сколько-то близких, перед которыми не стыдно хотя бы в умеренных дозах дать слабину, не нашлось. Разбрелись, как овцы по полю без пастуха — мигали в черных пятнах по глазам после софитов, в кабинете врача, что нравоучал, мол, больше вес сбрасывать нельзя и сердце поберечь бы, побыть немного без ночных перелетов и путешествий. Невдомек никому, что романтичная и чистая мечта за красивой оберткой хранит вещи хуже вечных тусовок и куража, а каждая копейка, заработанная таким трудом, лицемерным, изнурительным для нервной системы, того на деле не стоила — потому так легко улетала в очередную дорогую побрякушку. Чтоб было хотя бы, чего подержать в руках, кроме рецептов на антидепрессанты и рентгенов с трещинами от неудачных трюков. Зато все сама, селф-мейд-вуман, как гласили заголовки, гордо и бездарно низводя все старания и заслуги до трех дурацких слов. Вырезать бы ножницами в каждом номере, оставить дыру. Чтоб додумали, что там, за этой пустотой, сами.       — По ситуации, — съязвила Мэнди, в мгновение расплывшись в ехидной, лисьей улыбке, — Сейчас бы мне не помешала… Подруга.       — У нас в договоре прописано, что мы не можем «дружить».       До чего вовремя она вспоминала всегда об этих условиях, хотя, когда некстати, всегда изгалялась, клялась и божилась, что ничего не читала и подписала исключительно, взглянув на оффер. И фильмов она с Мэнди не смотрела, и песен ее не слушала, словом — идеальная ложь для того, чтобы быть принятой на работу. В бесстрастие Кортни не было веры после того, как в машине случайно заиграл сингл с последнего альбома, а она знала каждое слово. Это приятно, наверное, когда любят, а не фанатеют, так тихо, трепетно, пусть и напыщенный образ, да и не то, чтобы Кортни с ней лично была излишне груба или напротив, слишком нежна. За словом в карман не лезла, но и на честные, недвузначные шаги не скупилась. Мэнди считала: пиджак от ее костюма оказался у нее не плечах в пятый раз, поправляла ей она макияж только на этой неделе раз двадцать, а укрывала пледом уснувшую после смен каждый раз. Только бы не придать этому никакого значения. Не подать знака, что правда за это все влипла тонкими крылышками, и не хотела бы отрываться в реальность, где вся ценность по-прежнему в выверенных до скрипа словах и движениях, в предсказуемости докучной и неразрешимой.       Настолько предрешенной, что каждый кривой взгляд или случайная угроза в интернете запускали механизм паранойи.       — Не говори так.       — Я… — вина скользнула вниз к желудку густой каплей, — Я шучу. Мы обе сегодня устали. Ты перенервничала.       «Мы обе перенервничали», — и говорить так по-прежнему было бы неуместно, излишне. Необъяснимо близко и непреодолимо далеко. Настолько неправильно и тотчас же необходимо, что скулы сводило, трещало в ушах, как вилкой по стеклу. Терять холодный расчет и так расписываться в этом, когда только-только стала расписываться по счетам, прощаться с концами со старыми «друзьями» и «недругами», раздавая долги, пусть и наживаясь на чужом неоправданном страхе тепличной девочки, доморощенной звездочки, лучшем проекте своей мамы, заключая сделку с совестью страшнее всех прежних — это бездарно и опрометчиво, даже для нее. Импровизация — второе имя? А как же. Но сейчас его бы замазать фломастером и размочить водой. Для Кортни бесценно, наверное, просто касаться столь совершенной Мэнди, и зарплату могла бы брать парой лишних объятий или нечаянными, слишком недружески долгими, касаниями. Но не рисковала.       Могла правда не справиться с управлением, пропустить удар сердца, случайно не в ту сторону потянуть невидимку и оставить рану в голове. Не получалось ни разу, хотя голова плодила фантазии только так, бесконтрольно и долго перед тем, как уснуть. Помогая развязать платье Кортни уже клевала носом, и после того излишне внимательного замечания в машине хотела рот себе зашить, застегнуть на молнию, на клепки, заварить металлом, чтоб никогда и ничего больше, не влезать, не омрачать ни славу, ни свет, ни награды за чарты, нихрена. В самом деле задержать дыхание и никогда впредь не продолжать дышать рядом с ней. Слишком долгие пути, от бесхозной девочки до лживой наемницы, от героини с громким именем до неузнаваемой охранницы, пройдены, чтобы сейчас ставить на «зеро» и обязательно жалеть об этом.       По привычке заварила чай. Зеленый. Двести двенадцать градусов по Фаренгейту, а холоднее Мэнди и не пила. Косилась боязно, словно смотрела на что-то запрещенное, на то, как она возилась в ванной, отдирая накладные ресницы и вынимая из покрасневших глаз линзы. Быстро одернулась, встряхнула головой. Лучше ее такой не запоминать.       По коже следы багровые от тесной одежды, какие-то ложились аккурат в шрамы после операций. На душ или ванну сил не хватило. Чай быть выпитым не собирался. Мэнди рухнула сразу, как только оказалась возле кровати. Кортни задержалась ненадолго, закрыла бесшумно шторы.       — Эй, — полусонная Мэнди потерла глаз, перекатилась на спину, — Ложись со мной.       — Мне домой нужно.       Куда? В обшарпанную съемную комнату в общежитии на другом конце города, где электричества нет дольше, чем оно есть? Где от самого здания разило холодом таким, словно оно — гребаный морг. И оправдала бы она это тем, что ее «кошка ждет» — кошку заводить Кортни страшно, потому что никаких гарантий о возвращении домой у нее нет. Даже если Мэнди додумывала, защищать ее нужно было всерьез. И все время. Даже в стенах собственной квартирки с богатым видом на никогда не спящий город.       Может, не так уж и нужно? Кортни стащила с себя рубашку, сбросила брюки, всю амуницию с кобурой, нырнула, как восвояси, в чужую, до неудобного мягкую кровать с пушистым одеялом, и сама того не ожидая, растворилась в объятиях и не поскупилась на них сама. Словно всегда умела так, всегда так делала, и вообще, для следующего работодателя укажет этот навык как «софт-скилл». От собственных мыслей усмехнулась, поймала на том, что уходить не хотела совсем. Даже если придется. Мэнди потерла ее по спине, прижала крепче, как будто силы последние еще оставались специально для этого, чтобы на ночь от себя не отпустить. В позолоченных кругах признаваться, что запал на кого-то статусом ниже зазорно. Потому признаваться в таком надо за плотно задвинутыми шторами, с крепко закрытыми глазами без шанса на падение — буквально лежа. Не видя друг друга и не рассчитывая на что-то большее. Только когда-нибудь сильно позже, когда отгремят фанфары, прекратят жарить кожу софиты с фонарями, а жизнь прекратит умещаться в маленький экран кинокамеры.