Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      К тому, как Кортни извивалась и ерзала в ее объятиях, невозможно привыкнуть. Каждый раз от приятных ощущений дыхание замирало, под руками прокатывалась пустота, она то появлялась, то исчезала, то мигала, как старый поломанный билборд на границе между штатами. Никогда она не молчала, не сдерживалась, пару раз от силы закрывала рот рукой, но быстро находила места получше, куда ее пристроить — на затылок Мэнди, на плечо Мэнди, на щеку Мэнди, взять ее за руку. По ней не скажешь так, что в постели она ужасно нежная, на себя не похожа, как подмененная, своим телом бросала на простыни складки, от ее стонов руки заливались жаром. Кортни ужасно любила ее спину, усыпанную родинками, как дно кружки кофейными зернами — частыми, крупными, все не перецеловать, не выучить наизусть, не разбросать.       Зато можно как следует узнать ее губы, каждую складку, корочку, каждый раз новую. В поцелуях постоянно что-то новое, отрезвляющее и умиротворяющее одновременно, как под водой — от глубины и страшно, и так спокойно, что дела на поверхности тебя больше не касались. Ненадолго окунаться так, с головой, в нее, забывать обо всем, даже о том, зачем вообще пришла. Как зачем? Чтобы вот так вздрагивать от ее пальцев, кричать от удовольствия, когда тянет живот, зарываться в волосы и целоваться, не сдерживать себя ничем, никакими ни веревками, ни цепями, ни болезнями. Послеоперационные шрамы, усыпанная растяжками кожа, все это набивало оскомину с утренним ледяным душем, проезжало катком по любви к открытой одеждой, которую приходилось менять на все длинное, прятаться, будто в розыске у Интерпола. Перед Мэнди можно было быть голой, даже не в постели, просто так. И себя не стесняться, своей угловатости и острых линий, сточенных ребер под тонкой кожей, пятен синяков и широких линий шрамов, которые вот-вот, еще пару лет, и обязательно станут незаметны.       — Я что-то подзабыла, зачем ты пришла, — она нависла, уткнулась лбом в лоб, уставилась прямо в оленьи глаза Кортни, которая все еще не могла отдышаться.       — Да кажется, ничего важного, — она пожала плечами, руками обхватила щеки Мэнди, еще раз поцеловала ее, едва касаясь, но все равно оставляя отпечатки помады вокруг рта — точнее, того, что от помады оставалось.       Встречаться и не съезжаться — то еще испытание. Но по-другому Кортни пока не представлялось. Это же занимать целую половину кровати, целую строчку в чужих расходах, значимое место в жизни. Пусть лучше такое достанется кому-то, кто не приматывал бомбы к людям, но не ей.       Нельзя же явиться не по делу, выдернуть ее из работы, и себя занести, неудобный элемент, коллегу ниже рангом, просто так. Кортни оригинальна в придумывании поводов увидеться, ей бы книгу выпустить с этим перечнем причин, от «у меня пробило колесо в паре кварталов отсюда, а запасное есть только у тебя», когда ее машина припаркована под окнами, до «я соскучилась», сказанного на низких вибрациях, сдавленными связками и как-то тише обычного, словно где-то в комнате есть скрытые камеры, прослушки, и за такие слова ее непременно вышвырнут, что из SDN, что из квартиры Мэнди (второе, разумеется, страшнее). На все предложения хотя бы переночевать она воротила нос, но уже не выдумывая ничего и не прикрываясь, когда хватало смелости — оставалась сама, когда нет — спрятав глаза и не поднимая головы уходила, долго обнимаясь на прощание, будто расставалась навсегда и в следующий раз ее не пустят. Мэнди верила, что она так думала, потому ни разу не позволила себе не открыть ей двери.       — На ночь останешься? — от вопроса Кортни почему-то испуганно выпучила глаза, а потом и вовсе отвернула голову, бросив взгляд на прикроватный будильник.       — Останусь, — сказала она красным электронным цифрам, как-то нехотя и с огромным предвкушением одновременно.       — Я не заставляю, если не хочешь, в конце концов…       Опять эта чертова обходительность со всех сторон. Будто она правда не могла и вздохнуть лишний раз без сглаживаний углов. Такая тряска над ней и вставала ножом у горла, который в любой момент мог сорваться и полоснуть, открыв фонтан, и облегчала осточертевшую грубость, которой в Кортни — полно, а чем растворять это окаменение — она не знала и искать не было ни времени, ни толку. Человеческое отношение казалось инородным, как шуба в июле, каблуки на гравии, но в то же время за ним она каждый раз возвращалась прирученным псом, чтобы погладили, приласкали, напомнили ненадолго, что нет в этих слабостях и пристрастиях ничего такого. Как и ничего ужасного в том, что на работе бы поменять шкафчик в раздевалке, потому что у прошлого дверь заедает, отпроситься на день потому, что ночь не удалось уснуть из-за приступов астмы, да и вообще использовать вещи по их назначению — в холодильнике хранить еду, оставлять чьи-то вещи в уголке для потеряшек, заходить в кабинет к Блейзер, чтобы пожаловаться на Роберта, потому что он того абсолютно заслужил.       Может, от такой «вседозволенности» в голове переставало гудеть от усталости и от злости, да и все кругом будто меньше раздражало, не так сильно злило и реже приходилось дергать ногой, догрызать губы до кровавой росы и вообще как-то излишне трепать и без того неладные нервы. Набатом все равно оставался вбитый на гвозди нарратив: «не заслужила». И от того всякое бережное, от прикосновений до слов, толкали сразу сходить покурить, убежать к чертовой матери, пока у Мэнди, которой вообще несолидно с такими водиться, терпения незаполненная чаша и тонна необъяснимой веры. На которую Кортни клюнула, словно попала в мухоловку, крылышками увязла в лепестках, наивно и по-ребячески, но все-таки не жалела. Даже если ее переварят и выплюнут, то такая цена, когда можешь без лишних слов уткнуться носом в волосы, будучи невидимой, а потом и поцеловать, чтобы напугать ее и остаться безнаказанной — того стоила.       — Все в порядке. Просто не привыкну никак, — Кортни перебила ее, но скрывать неуверенность в голосе было еще сложнее, чем на входе, признаваясь, что соскучилась, — Ты слишком хорошая для меня.       Мэнди сразу же огрела ее подушкой. У Кортни зазвенело в ухе — после того, как неудачно влетела лбом в железную балку еще на утреннем задании, лучше было не нарываться. Хотя будь это так просто, она бы не перебирала каждый раз дурацкие причины для встреч, поводы для свиданий, не самых романтичных и запоминающихся, но главное, что они обе на них приходили. Кортни была как штык, всегда вовремя, что на нее не похоже, а Мэнди ужасно опаздывала, на нервах играя «лунную сонату» — вдруг не придет? Вдруг все догадки верные, и проницательность, туго сплетенная с подозрительностью, не подвели? И каждый раз к этой уверенности она подходила со спины, целовала куда-то в висок, щеку, куда дотягивалась, и она рассеивалась, как и не было никогда. Чтобы в следующих раз все повторилось, повторилось, повторилось, ровно столько, сколько нужно, чтобы прекратилось повторяться.       — Любишь же ты…       — Не начинай, я поняла, — Кортни подтянула к груди одеяло, прикрываясь, Мэнди это посмешило — она едва успела прикрыть рот. Огреть подушкой в ответ не нашлось ни подушек, ни желания. Она-то к ней привыкла: к совершенно полярным решениям, импульсивным решениям, к тому, что кормящую руку она обязательно укусит в профилактических целях, проверяя на стойкость, на искренность, сразу на все, а потом стыдливо отпустит, тыкаясь в нее носом, — Порчу момент. Мне никогда не было с кем-то так хорошо, и я еще не научилась на это реагировать. Все правильно сказала? — она обернулась, прикроватный торшер, который пару раз чуть не упал на них, отблескивал на груди, талии Мэнди золотым свечением, каждую прядку волос обнимал этим противным, мигающим желтоватым светом. Брюнеткой она Кортни нравилась даже больше. Голубоглазых блондинок не счесть, а вот таких — мягких и страстных, с невинными глазами и бесовщиной на уме, редко встретишь гуляющими по одиночке. Сбивать с толку она умела наверняка.       Опустилась на руках, легла Кортни на плечо, обняла ее одной рукой и ногой, чтобы точно никуда не делась.       — Тебе еще не надоело туда-сюда бегать?       — Ты сейчас предложишь переехать к тебе.       — Как и все прошлые разы, — Кортни перебирала пальцами ее волосы, цепляла ногтями локоны, где-то заломанные, где-то прямые, вьющиеся, посветлее и потемнее, провела подушечками пальцев вдоль лопаток, опустилась ниже, непрерывной линией до бедра, а под рукой появились колючие мурашки, — Не знаю, как у тебя обычно это было, но…       Да никак и не было. Не было, Мэнди, ни свиданий, когда на мокром песке рисуют дурацких животных, ни походов по магазинам в выходные, ни ресторанов с поцелуями на крыше, ни ярких звездных ночей, когда до Млечного пути дотянуться рукой, ни тем более сожительства с кем-то, у кого с вечера собрана сумка, не растет грибок в душевой кабине и на кухне что-то кроме шелухи от лука и пива. Даже думать об этом было страшно — с ее образом жизни бы не то, что не съезжаться, а отношений не искать, не сближаться ни с кем так надолго. Кортни и так словно грызла запретный плод, а он кислил ей по деснам, оставляя стоматит до самых костей, разъедая щеки насквозь, за то, что коснулась того, что ей не принадлежало и чего ни коим образом не достойна, а скоро еще заболит живот и вообще будет какая-то калечная.       — Никак не было, — лучше сразу срубить правду, чем собираться с чувствами еще пару месяцев, пока этот служебный роман не заведет в дебри похуже, — Вот совсем, веришь?       И подарков на праздники не было, Мэнди, и сопливого держания за руки — даже в пубертат, когда уже лишь бы с кем подержаться за руки, и поцелуев, когда зажимаетесь по углам. Пара связей с «друзьями» из Красного кольца, от которых никаких приятных воспоминаний, а после них — часы под горячим душем, пока пар от воды не станет пахнуть собственной сваренной кожей и не начнется удушье. Тем более никаких попыток соображать что-то на чужой кухне, хранить свои вещи с каким-то затхлым, сырым запахом в шкафу с чужими, чистыми, чтобы порой их ненарочно путать, а потом игриво оправдываться, когда оттянут за рукав или воротник. Кортни буквально пару дней назад выдернула ее серую рубашку в клетку, на следующий день появилась в ней на работе, и до того же понравилось тепло, что искорками от костра разнеслось по телу, когда Мэнди прижалась со спины и спросила, удобная ли. Она тогда еще решила, что не раз прибегнет к такой клептомании.       — Все бывает в первый раз, — Мэнди приподняла голову, чтобы видеть выражение ее лица.       — Я не хочу по херне лишиться вот этого, — Кортни поцеловала ее в лоб, — Как всегда все испорчу.       И правда испортит. Останется без незримых, как она сама, поглаживаний по плечу после тяжелых собраний, где все друг на друга орали и хотели придушить, без цветочного чая по утрам, запах которого потом весь день шлейфом тянулся за Мэнди, то есть, Блейзер, без прогулок пешком после работы до дома, где у каждой по наушнику. Без всего того, что так трепетно обрела, держала крепко, а сжать сильнее или отпустить совсем боялась под страхом смерти. Преувеличенно? Да куда еще - она бы подумать не могла, что спать будет на кровати, а не на матрасе. И заниматься сексом уж тем более.       — Почему ты так уверена, если еще даже не пробовала?       — Потому что так постоянно. Если я что-то обещаю, за что-то берусь, потом всем вокруг плохо и мне хуже всех, — под языком расплылось навязчивое желание покурить. Отшучиваться уже было неуместно — каким-то чудом, Мэнди за руку провела ее от того, что любое переживание превращалось в сборник анекдотов, до того, что она начала говорить откровенно, еще не слишком прямолинейно, но и не ходила кругом да около, как могла, старалась.       Лучше приучить стараться и ошибаться, чем вынудить не ошибаться. Не всегда получалось даже у Мэнди, точнее, у Блейзер, а Кортни приходилось прорывать собственную, выстроенную годами оборону, ступать туда, где зыбучие пески, где хиленькие доски и постоянно сыпалась штукатурка, и все на доверии, тоже закономерно хрупком, настолько, что после одного косого взгляда ей нужен был весь день, чтобы прийти в себя и не вытворить ничего из ряда вон. Работы впереди непочатый край, но словно зная, сколько за ее оленьими глазами, растерянными и всегда немного безумными, усталости и досады, для нее находилось и время, и место. Даже если это место — постель.       — Хорошо, — Кортни для того, чтобы подобраться к компромиссу, понадобилось совсем немного времени и один тяжелый вздох. На самом деле, лежа на ее груди, Мэнди никогда не слышала привычной тишины и размеренности. Вечно какие-то хрипы, сипы, кряхтение, вверх-вниз гулял свист протяжный, ощутимая тяжесть в спине, иногда, когда удавалось на ней уснуть, Кортни как-то болезненно выгибалась, сбрасывая Мэнди с себя — дополнительный вес на и без того напряженную грудь оказывался, ожидаемо, не нужен, особенно ночью, когда и так могло в любой момент стать плохо, — Что ты предлагаешь? Я просто так перевезу к тебе свои вещи, мы повесим на входе табличку с правилами, и все? Так просто?       — Нихрена себе ты усложнила, — от Мэнди даже вне работы и костюма редко слышно столь привольные установки, — Просто поживи у меня. Не получится так не получится.       Решения, которые она предлагала, всегда ощущались чем-то на границах сюрреализма и фантастики, но обычно, чтобы с ними смириться, у Кортни уходило не больше минуты, а если Мэнди еще и вошкалась где-то рядом, например, разбиралась с отчетами и сменами на следующий месяц, перебирала и рвала документы со счетами, красилась на очередной благотворительный ужин (как будто она и так не сногсшибательна) или как сейчас, мурлыкала под боком, то они и вовсе принимались за аксиому без лишних вопросов и нареканий. Но сейчас вместо очередного сарказма проскочил вполне логичный, даже как-то слишком для нее, вопрос:       — А потом что?       Серьезные намерения пугали куда сильнее любых интрижек и встреч на пару ночей. Раз так упорно толкали вперед, волокли за собой, ждали и чего-то взамен, а что взамен? Притча о счастливой жизни в домике за городом с видом на море? С ней? Да это ж невозможно, ее неизбежно рано или поздно накроет и все выстроенное с таким трепетом и верой в чудо снесет ураганом, все разом, и ни в какую не страну Оз, а в скучное и нудное небытие, в несчастливое прошлое, которое с подругами будут обсуждать, чуть стукнет сорок, как «жизненный опыт» — только вот к чему такой опыт, если сразу можно найти кого-то, с кем проживешь до старости и без приключений. Это же правда стремно — оказаться чьим-то последним выбором, а не промежуточной остановкой, пересадкой в метро, а той самой конечной, на которой ждут с нетерпением и рвением в сердце, на которой шкалят спидометры и сходят с ума все счетчики.       — Если ты думаешь, что я так далеко смотрю, ты меня переоцениваешь, — Мэнди попыталась выиграть время, чтобы придумать ответ. Она задумывалась всерьез, может, даже фантазировала, куда они переедут, сколько заведут кошек и получится ли усыновить детей, но вовремя себя останавливала, чтобы потом не пришлось падать на спину и биться головой, если земля уйдет из-под ног, — Если все получится, я бы переехала в дом побольше. Может, даже забила на SDN.       — Уже нереалистично, — Кортни подогнула уголки губ вниз, поджала их, чтобы больше не говорить.       — Почему? Я устала от костюма. И от цвета волос, — Мэнди отстранилась, когда услышала под ухом знакомый вдох — после такого Кортни обычно сама начинала ее прогонять и тянулась за ингалятором. Так и случилось. Невидива приподнялась, все еще прикрываясь одеялом, сделала вдох лекарства, и откинулась обратно на подушку, сверлить глазами потолок и упорно представлять, что монолог под ухом был не для нее, — Если мы уживемся, то почему бы и не попробовать пожениться через пару лет?       — Посмотри на меня еще раз и повтори это с таким же серьезным лицом, — все-таки не смогла удержаться от язвительных замечаний. Да и к черту.       — Не перебивай, — Мэнди пригрозила подушкой, которая вместо того, чтобы лежать у нее под головой, лежала за спиной — на случай, если понадобится экстренное перевоспитание, — Что ни скажу, ты всего против. Как будто я такая дура, что вижу себя счастливой рядом с тобой, а тебе нужно особое разрешение.        — Нужно. Со мной не получится быть счастливой так, как ты это хочешь, — говорила будто заученным сценарием, не давая себе отклониться от него ни на шаг. А что, вдруг, вот оно, долгожданной спокойствие, к нему только руку протяни, и не оттяпает, а наоборот? Не про нее это, нет, никогда не было и уже не будет. Вдоль и поперек себя перелопатила, из человека соткала тряпичную, лоскутную куклу, давно разучилась себя слышать и понимать. Не должен же обратный процесс, распускание швов, вытягивание поролона вместо набивки, быть таким безболезненным и даже приятным. Но Мэнди опять пригрозила подушкой, и даже если ненадолго, этого хватило, — Ладно, может, получится. Но я сама так не думаю. Это ты надоумила.       — Ты была бы отличной женой. Послушной и исполнительной.       — А ты домашним абьюзером с подушкой, — Кортни вздохнула, теряясь в догадках, собственных мыслях путаясь, будто они на другом языке.       Мэнди от нее так много ждала, и так со многим, она была уверена, не справится. Когда отрывать себя от подушки пару месяцев назад было настоящей победой, а вспомнить о том, что нужно бы поесть, так вообще — заслуживало звание чемпиона и всех почестей разом, сейчас уже представлять себя в роли жены кого-то вроде Мэнди, идеальной и настоящей, просто уму непостижимо. Как пытаться закрыть яркой заплаткой дыру, проеденную молью, отчаянно пытаясь спасти то, что лучше выбросить. Себя выбрасывать почему-то было жалко, и это с лихвой убедившись, насколько «недостойна» и «не заслужила». И «не получится», заевшее пластинкой, жужжащее под ложечкой от тревоги перед ответственностью. А за Мэнди бы она и не против отвечать, и словно уже не раз это делала, но без договоренностей — так не страшно ошибиться, выскользнуть чему-то из рук и пасть духом, если не свершится.       Слишком тяжелые разговоры после близости. На темы интимнее, чем кожа под одеждой.       — Я попробую побыть у тебя на это неделе, хорошо? Если что, сразу выгоняй, — она уже не говорила, а бормотала, невнятно и сонно, убаюканная совсем неподходящим разговором на ночь. Переваривать мечты, которые бы, по-хорошему, должны стать общими, примерять их на себя, разочаровываться или встраивать по крупицам то прекрасное будущее, которое рисковало каждый день не выйти за пределы этой комнаты, этого вечера, да и вообще их двоих — от новых ощущений взращенные годами привычки рушились, не оставляя от себя ни следов пыли, ни даже темных пятен, чувства пустоты навязчивой, словно так и должно быть, задумано, предрешено, и ничего с этим не поделать.       — Нет, — Мэнди наконец-то вернула подушку на свое законное место, а Кортни по привычке оборонительно дернулась, прикрывшись от нее рукой. Они обе рассмеялись неловко, когда Мэнди губами врезалась ей в руку, а не в висок, как хотела, — В душ тоже в одеяле пойдешь?       Кортни несимметрично закатила глаза, выбираясь из-под одеяла. Еще недавно она бы не стала ни перед кем кривляться. Может, что-то толковое из этого и выйдет. Осталось привыкнуть считать эти стены своими и думать чуть дальше, чем до конца недели. Научиться понимать Мэнди, как Мэнди понимала ее — без оговорок и полутонов. И без одежды.