Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      Очередная салатница вылетела из рук и со звоном разбилась вдребезги о новенький ламинат, разлетевшись по углам столовой. Кортни тихо выругалась, а Мэнди уже высунула голову с кухни. Это третья посуда за сегодня, что вылетела у нее из рук.       — Кортни, все, иди отдохни. Ты слишком нервничаешь. Я сделаю все сама.       Мэнди всегда так делает — взваливает на себя всю ответственность, когда Кортни не в силах удержать и песчинку. Где такой Робин Гуд в юбке был десять лет назад? Она помотала головой, собирая в руки особо крупные осколки, чтобы избавиться от них сразу, завернула в салфетки, выбросила в пакет. От своей нервозности тошно. Только все образумилось, дали нужный эффект надежная девушка и стабильный быт, без ужаса перед походом в магазин и аптеку, перед арендой и включенной вытяжки, дошло до помолвки, и новая напасть — родители ни о выборе дочек, ни друг о друге ни в зуб ногой. Нет, Мэнди, может, чего-то рассказывала, и Кортни даже пару раз навещала ее стариков, но спали они даже по разным этажам и лишнего не позволяли. Момент был не тот, еще просто неловко сожительствовали, представляли друг друга как соседок по комнате, да и собственные головы не доведены до ума, тараканы бегали по стенам, как в самом захламленном доме, заваленном мусором от пола до потолка, как в тех шоу с Би-Би-Си, под которые Кортни делала завтрак, словом — вообще не до свиданий, обязательств и даже маломальской ответственности.       Сейчас все настолько по-другому, что, не тая, другие люди — у них две кошки, Кортни повысили до главы отдела по работе с несовершеннолетними, Мэнди в совете директоров, обжитый дом с гирляндой-звездочками по перилам, плакатами по стенам и стикерами с напоминаниями на холодильнике, и кое-как даже налажен быть. Не без ссор, конечно, но они и не такие, после которых кровь из носу и неделями не говорят. Драмы оставлены в прошлом, даже на пожелтевших страницах. А вот родители как-то остались позади. Не потому, что тема болезненная, напротив, объезженная сверху до низу, выученная наизусть. Просто далекая в силу занятости и тонны сомнений, которые непременно падали на плечи, когда первый брак случается ближе к тридцати.       — Нормально все. Я просто очень сильно нервничаю, — и причины правда были. Мама глубоко уверена, что у дочки никого никогда в жизни не было, Мэнди — просто хорошая подруга, а папа будто вообще ни сном, ни духом, и только выбрался из командировок на гражданку, возможно, даже, ее не узнает — впервые в жизни у нее волосы ниже плеч и не торчит изо всех дырок пирсинг. Осталось только кольцо в носу, и то какое-то скромное.       — Подумай, что в отличие от Роберта нам хотя бы есть, кого знакомить…       Кортни закатила глаза, сметая осколки салатницы в совок.       — Подарком мне на свадьбу будет стендап?       — Конечно, — Мэнди сама едва сдержала смех, но честно — лучше уж такие шутки, чем тошное уныние и понурое лицо, когда что-то валится из рук, бьется и рушится. Особенно такое мелочное, как салатница, — Чем тебя еще удивлять? — она коротко поцеловала Кортни в щеку, погладила по предплечью, где несколько месяцев назад появилась татуировка птицееда, ползущего вверх по ирисам.       Кортни замешкалась над ответом, но не замешкалась в действиях — аккуратно выудила у Мэнди из рук посуду, продолжила как ни в чем ни бывало сервировать стол, аккуратно подтыкая каждую салфетку, поворачивая все солонки лицом к гостю, расставляя блюда так, чтобы всем все досталось. Утром пришлось с позором вспоминать, как готовить кесадилью и энчиладу — мамина национальная кухня никогда не поддавалось, но упорно хотелось чего-то особенного. Хорошего. Поднять настроение, не ударить в грязь лицом. Хоть разок побыть образцовой дочерью, раз избранник — не муж, а жена. Ее родители не такие принимающие, как у Мэнди, которые даже позвонили после фотографий колец в социальных сетях, и вопросов зададут вагон. И пусть они будут про то, где научилась так готовить, а не то, почему мама хотела дочку, а родилась Кортни.       — Куда ты так спешишь? — Мэнди вновь выскочила из кухни, на этот раз держа прихватками форму для пирога, — Мои в пробке, возможно, опоздают, а твои…       — Мама сказала, что будут через час.       — Когда сказала?       — Минут пять назад, — Кортни пожала плечами, бросила взгляд на телефон, который одна из их кошек, — Магнолия, породы ориентал, — собиралась сбросить на пол. Впервые она даже не дернулась, чтобы это предотвратить. Экран не горел, в выходные по работе ее не тревожили. Она пожала плечами, поражаясь сама себе. Из гостиной доносились завывания граммофона. Мэнди собирала пластинки, с автографами, редкие, красивые и не слишком, антикварные и старые, а началось это хобби со случайного подарка на Тайного Санту пять лет назад, когда Кортни вылеживала очередные праздники в больнице, и благо, не из-за астмы, а из-за невероятно удачного перелома поясничного отдела. Тогда сокомандники пришли справлять Рождество прямо к ней в палату. Кортни на жеребьевке выпала Мэнди, и она, не сомневаясь выбрала самый заунывный альбом Scorpions (возможно, это был «In Trance»), который только слышала — тогда ее невеста была интрижкой, а не поддакнуть желанию поваляться на ковре и пожаловаться на жизнь возле пиццы и вишневого сока тяжело. Особенно когда Мэнди наслаждалась этой тоской в дребезжащих проводных наушниках-капельках, а слушать это вместе с ней и целоваться одновременно — как-то мазохистски.       — Тебе нужно расслабиться, — Мэнди подтянула ее к себе за руки, обняла за талию, стала покачивать, затягивая в танец. Кортни намек поняла, положила руки ей на плечи, — Все хорошо будет. Никто из на не криминальный авторитет и не разведенка. Без вредных привычек… почти. Мы разгребли бардак и ты даже к плите встала. И у нас полно аргументов «за».       — Говори за себя. Дура, — у нее правда всегда все заготовлено и организованно. По спискам, блокнотам, календарям. Кортни же так бодаться не в силах, и чем меньше у нее определенности, тем проще потом не корить себя за измотанность и неудачи. Если провал запланирован — разочаровываться нечему, а если нет — то она молодец и со всем справилась. Компромисс, чтобы не отлетела крыша от бешеного темпа, в котором она, порой, даже не успевала смотреть в зеркало, не оторвалась ли какая пуговка и не разошлась ли молния. А потом слышала это от Мэнди, потягивающей на ночь очередной свежевыжатый фреш.       Но танец правда действовал умиротворяюще. Отпускало напряжение, дышать становилось легче. Из головы все дрязги разливались по телу, с легкими покачиваниями с ноги на ногу рассыпались, как осколки от блюдец. И ладно. Если бы знала раньше, что так легко можно вынуть из себя всю нервотрепку изнутри наружу, возможно, не пришлось бы так долго привыкать к невесомым касаниям рук, щекотке волос по шее, плечам и груди, ко взгляду, которым на нее смотрела Мэнди. Раньше бы она сказала, что на нее никто так не смотрит, как на Блонди Блейзер, а сейчас бы дала себе прошлой пощечину — на нее смотрели. Еще как. Сама Блонди Блейзер.       Ангел, к ней посланный, вымоленный, выпрошенный, всегда подбирала ключи, а где не подходили, выкорчевывала ломом, усмиряла любого зверя и не давала сделать больше одного шагу назад. Кортни ей призналась на той же неделе, когда из неудачной командировки, первой после травмы, вернулась с ворохом причин бросить к чертям все подвиги и попытки стать лучше, а Мэнди, вместо того, чтобы мастерски орудовать словами, выбрала поорудовать языком и поцеловать ее. Вообще не к месту, зато искренне до скрежета на зубах. Такую историю не расскажешь детям, но на застолье вполне можно рассмешить или внести трепетную нотку. Кортни вообще успокаивалась, когда болтала о Мэнди, неважно, когда, с кем и при каких обстоятельствах. Само ощущение, что на языке, в уме и каждом мотиве человек, который выбрал ее, которого выбрала она, как-то окутывало уверенностью и не позволяло сдаваться, что по пустякам, что тогда, когда сдался бы любой. Одно воспоминание о мягком касании руки к щеке, смущенном взгляде или смазанном, неудачном поцелует по пьяни в закоулке, чтоб не застукали, действовало лучше адреналина, когда нужно было не потерять сознание и довести дело до конца.       От звонка в дверь Кортни нервно сглотнула. За временем не уследила, как всегда. Сразу метнулась к зеркалу, поправляя водолазку, натягивая рукава до самых пальцев — неважно, чьи это родители, ее запомнили тихой, скромной и неприметной, послушной, пусть и острой на язык, но точно не с кричащей татуировкой паука, каффами в ушах и серьгой в носу. Как хорошо, что септум легко прятать. Пригладив волосы, она выдохнула через рот, стараясь вспомнить, как на тренингах учили делать это по «квадрату», и поняла, что инструкцию лучше повесить на зеркало — в критические моменты из головы все улетало бумажными самолетиками.       Мэнди уже здоровалась с ее родителями, и судя по голосам, никакой дряни произойти не успело, а значит, все под контролем и можно впрямь перестать прожигать себя взглядом. Вторая их кошка, пушистая и с языком наружу из-за слишком сплюснутой морды, тут же спрыгнула откуда-то сверху, чуть не врезавшись Кортни в голову, и понеслась тереться о ноги гостям. Раз даже Плесень не боялась просто поздороваться, почему ее хозяйка на грани панической атаки?       — Мам? — Кортни вслед за кошкой юркнула в прихожую. Мэнди уже держала в руках букет пятнистых альстромерий, которые, очевидно, выбирала мама — Кортни как-то обмолвилась, что Мэнди они нравятся. И она это запомнила. Все напряжение в груди тут же вылилось наружу, намочив глаза, которые и до того блестели, но теперь от слез, а не от радости и влюбленности, бабочки в животе попадали вниз дохлыми мухами. Кортни уже давно не маленькая девочка, но осторожно переводя взгляд с мамы на отца, который выше ее на две головы, а Кортни на все три, не сдержалась, и сдерживая не то смех, не то всхлипы, прыгнула ему на шею, не рассчитав силы и чуть не повалив с ног.       Папа все также курит, и за это бы надавать по шее, но как-нибудь потом, наедине, когда сердце перестанет так бешено колотиться, а глаза начнут верить тому, что видят. Он появлялся до страшного редко, настолько, что психологи в начальной школе и садике часто ворчали, что его нет на детских рисунках и Кортни вечно выдумывает, что, мол, он космонавт, ковбой, дипломат, секретный агент и не только вместо того, чтобы сказать правду, которой сама в силу возраста не знала — но все почему-то были уверены, что должна. Чуть повзрослев, когда отец возвращался из командировок, она упрашивала его, нудила прямо, чтобы он научил ее не просто чистить автомат и заряжать пистолет, а еще и стрелять из этого всего. Папа тогда тяжело вздыхал, хлопал пустой кружкой по столу так, что все остальное на нем подпрыгивало, только мама с Кортни оставались на месте, не подернув и глазом. Он все обещал, когда подрастет, а в итоге, когда вернулся из очередной, Кортни научилась это делать сама. И плевать, что по пяти из восьми банок она тогда не попала — радости не было пределу, а отцу как-то виновато, что такое упустил, что дочка неправильно держала руки на оружии, что полжизни как-то пролетело, а по-настоящему побыть «папулей», со всеми выпускными, вечеринками, пьяными приходами под утро, первыми парнями (или девушками) он не успел, и наверстать уже не выйдет.       На просьбу хотя бы попытаться позвать отца, мама в трубку как-то уж очень обреченно вздохнула, шумно затеребила цепочку и бросила вполголоса: «ничего не обещаю». Кортни тогда весь день ходила без настроения, скрестив руки, и на своих трудных подростков прикрикивала чаще, чем обычно, хлопала дверьми так, что даже у Малеволы оба глаза задергались, на вопросы о причинах такой неукротимой ярости не отвечала, и, по-моему, плеснула кому-то кофе в лицо — жалобы на администрацию сотрудникам составлять нельзя, а на камеры такое не попало. Мэнди приняла решение дать ей перебеситься, и утром они вместе доедали гранолу с добавкой в виде слез. Грустно и вкусно.       Кортни была уверена, что мама разыграла сцену, чтобы потрепать нервы и она сильнее обрадовалась. И она за такое обязательно ей выскажет, но как-нибудь позже. Отрывать себя от отца оказалось еще неприятнее, чем получать «ничего не обещаю» от мамы таким томным голосом, будто отец умер в своих горячих точках и его привезли домой по костям.       — Ты знала, да? — она обратилась к маме, шмыгнув носом и растерев по лицу тушь. Мэнди едва сдержала смех и невесть каким чудом не выдала ни одну свою шутку про панду. Это уже победа. Мама в ответ кивнула, а Кортни, размахивая у лица руками, чтобы немного остыть, снова заскулила, — Стерва, — беззлобно, по-новой заливаясь слезами, сказала она и прижалась к маме щекой, приобняла одной рукой.       — Не представляешь, не здороваешься. Ну у тебя и манеры, — Мэнди не упустила возможности подколоть невесту, и, если честно, впервые это было кстати. Кортни засмеялась и все желание дальше греметь соплями как рукой сняло. Даже папа что-то насмешливо хмыкнул, за что закономерно получил от дочери локтем в бок.       — Я думала, вы тут уже перезнакомились, пока я копалась, — она обернулась на обоих родителей, чтобы случайно ничего не напутать, — Мэнди, это моя мама. Эстела. Папа… папа Итан. Не перепутать. Мама и папа, это Мэнди. Если она вам не понравится, можете звать ее Амандой.       Позлить Кортни всегда умела. Сейчас, правда, не получилось — все колкости и неловкости, сказанные на нервах, Мэнди никогда не брала в счет, и тем более, трудно разыгрывать семейный скандал и обиду, когда отец твоей избранницы так осторожно, чтоб не спугнуть, пытался погладить ее по волосам, а она каждый раз за мгновение до прикосновения успевала увернуться и одернуться. Папина дочка до мозга костей, но похожа на маму больше, чем на саму себя. Длинные волосы им обеим к лицу. Друг к другу родители заметно прохладны, даже стояли как-то поодаль, словно между ними незримая стена, не перебрасывались взглядами, будто не замечали. Додумывать Мэнди не любила, фантазию лучше оставлять на вещи поинтереснее чужих семейных склок и неприятных историй, о которых даже Кортни неохотно рассказывала, а они оба и тем более не стали бы так просто делиться личным, нарывом или традицией, нездоровой историей или ошибками молодости. Портить любопытством и без того нервный вечер для всех прибывших и домочадцев — дурной тон.       — Приятно познакомиться, — Мэнди пригласительным жестом указала в сторону гостиной и столовой, — Проходите. У нас две кошки, они очень ласковые, могут прыгать на колени, но со стола лучше ничего не давать. Ванная там, — она сразу взяла ситуация в свои руки, когда увидела, что Кортни растерянно оцепенела в дверях и ей нужно время, чтобы оклематься и прийти в себя, — На втором этаже тоже есть…       — У вас очень уютно. И музыка, — Эстела стала перебирать кольца на пальцах, — Тоже люблю пластинки. Самый правильный способ слушать музыку.       — Согласна. У меня тут много чего, мы коллекционируем. Хотите что-то конкретное? — Мэнди при первой возможности принималась рассказывать о своей коллекции, а тут еще и так схлестнулось — мама всю жизнь прослужила в театре, в оркестровой яме, и не болтать о своей похороненной с тремором и возрастом страсти не могла. Пусть так. Кортни и не сомневалась, что они поладят. Эстела далеко не самая чуткая и внимательная, но точно уставшая от серых толп и безнадежных бездарностей во всех сферах, к которым прикасалась. Пусть хоть в доме дочери отдохнет, как следует, оторвется от своей больной повседневности и обрадуется, что ее слушают, слышат и могут поддержать разговор. Искать другие общие темы она не шибко собиралась, это было предсказуемо, но лучше так, чем погрязнуть в оценках чистоты и вкуса стряпни.       Кортни выдохнула, наконец сдвинувшись с места. Причин себя изводить больше не было: пока мама рассматривала дом, который в разы больше того, где они жили много лет вдвоем, справляли дни рождения, ругались из-за приводов в полиции и чудом справлялись сами, а отец наслаждался вниманием двух прекрасных пушистых дам, переживать правда не о чем. Мэнди не могла не понравиться — закрытое темно-зеленое платье в пол, расшитое цветами по рукавам и подолу, чуть мятое, и с одного бока испачканное в муке, заводной, почти щебечущий голос, непринужденность и легкость. Таких жен, наверное, желали всем, когда поднимали тосты за брак и семью. У Кортни просрать все вышло бы куда легче. Один неправильный взгляд или недовольное выражение лица на пару мгновений, и все — придется отвечать на вопросы, рассказывать, о чем напомнила очередная байка отца или оправдываться за то, что наконец перестала играть жевалками и точить зубы от любого невнятного чувства внутри, а стала смеяться, плакать и спорить, вести себя по-живому, без страха лишний раз выпалить глупость.       Она сделала пару шагов, отодвинула стул, подозвала отца кивком. И тут же, все бросив, будто занимался делами государственной важности, Итан метнулся к ней, сел рядом, не удержался и в открытую потрепал по голове — волосы такие же непослушные и жесткие. В детстве он ее за это называл «кактусом», а Кортни дула губы, щеки, буянила и пыталась драться, доказывая, что никакой она не кактус, и вообще, самая покладистая девочка на свете, игрушки не разбрасывает, свет за собой выключает и после захода солнца не гуляет. Еще тогда знала, чего хочет — всего да в точности наоборот.       Отец наклонился к ней, будто ждал, что она шепнет какой-то секрет на ухо. На самом деле, говорить с разной высоты, когда кто-то задирает голову, жутко неудобно — Итан всегда выбирал наклониться, что к дочке, что к жене.       — Ты цел? — этот вопрос задавался с частотой в каждую из встречу, и правда, будто секрет. Кортни нельзя признаваться, что она о нем волнуется, а ему — что что-то не так.       — Я ушел в отставку. Еще месяцев пять назад.       Кортни выпучила глаза и цокнула, перекладывая себе в тарелку домашнюю карбонару. Нормально пасту готовила только Мэнди и один на весь Лос-Анджелес ресторан напротив их офиса, в который все реже удавалось заглядывать из-за постоянных разъездов. Замерла на мгновение, задержала, сама не заметив, дыхание, исчезла, задумавшись, что выросла в своего отца — командировки, мордобои, пулевые с ножевыми чередовались орнаментами в медкарте. До психотерапевта, правда, дойти-таки получилось, пусть и очень скоро осточертело сидеть на диване и жаловаться на вещи, решение которым находилось в Мэнди. Папа из даже в маме не нашел. Потому с таким рвением, через ссоры и крики, каждый раз улетал куда-то на другой конец света с оружием в руках и риском домой вернуться в цинковом гробу.       — И мне ничего не сказал? — Кортни вздернула бровь, наматывая на вилку спагетти.       — Ты тоже мне не звонила. Я все узнавал через маму. И про это, — Итан кивнул в сторону задравшегося рукава, который уже оголял паучье брюхо, — Тоже.       — Даже не пошутишь, что я как зэк? — она горделиво выпрямилась — хорошо, что можно правда не прятаться, не стыдиться и не подбирать слова. Раньше бы отец просто за шутку про девушку распял. Разлука хоть в чем-то пошла на пользу, пусть и вбивалось это оправдание иголками под ногти, как в тех полутемных комнатах, где проверяли на верность Красному кольцу или просто пытали, как шпионку. Кортни такое не пугало ни антуражем, ни болью. На военных базах, по которым каталась в детстве, бывало куда неуютнее, и это в жилых-то домах неподалеку от закрытых зон. Одноклассники потом, когда она хвасталась, спрашивали, существуют ли инопланетяне на самом деле, а учителя грозили пальцем по губам — «молчать».       Возможно, от того стыда за силу, которая стояла за спиной, за семью, не самую лучшую, но ту, которая правда давала все, и выросла сорняком в голове и груди тяга к беззаконию. Раз толку быть просто хорошей дочерью не находилось, по щелчку пальцев отец домой не возвращался, а мама не прекращала работать с утра до ночи, а иногда с утра и до следующего, нужно было стать плохой настолько, чтобы все газетные заголовки пестрили пересказами ее преступлений, глаза смотрели даже сквозь пальцы в упор, не закрываясь, на разбои и побои, как на фильмы ужасов, а не суровую обыденность. Но даже это не пошатнуло ничерта. Пока у Кортни росли гонорары и личное дело в полиции, а удирать от нее стало обыденностью, почти рутиной, ни у мамы, ни у папы, ничего не менялось. Тоскливой таблеткой по телу растекалось неприятное понимание всех обстоятельств, в том числе и самой гадкой побочки — это все произошло слишком поздно, чтобы кто-то ринулся ее исправлять и наставлять, заново, перешивать белыми нитками самодельные дыры, криво, косо, но хоть как. Проще было пожать плечами, обсудить с подругой за кружкой чая в обеденный перерыв, каким балластом за шагами тянулись все фотографии из участков в первых полосах, и дальше делать вид, что ничего такого не случилось. Отцу доклады, скорее всего, приходили еще реже — когда он даже всей прытью пытайся все исправить, было бы невовремя.       Разбирать по крупицам прошлое можно сколь угодно, вытягивать из себя причинно-следственные, лингвистической экспертизой разбирать каждую открытку на день рождения, каждую выпаленную от скуки грубость, брать на анализы каждую слезинку, опущенную на подушку и в плюшевую игрушку. А можно радоваться тому, что в вазе у входа, на том столике, где обычно свалены ключи и почта, сейчас благоухали цветы, которые папа подарил ее невесте в честь знакомства. Он, наверное, сделал это неловко, потупив глаза в пол, как дарил их маме после ссор — неловкие эклектичные веники из полусухих полевых цветов, которые Эстела никогда не выбрасывала, а сушила в шкафу, повесив вверх тормашками, а потом складывала в сундук, спрятанный под кроватью, подальше от чужих глаз.       — А ты разве «как»? — скрипучий смех превратился в кашель за считанные мгновения. Так и не бросил курить. А у Кортни кое-как, не без срывов и тяги к никотину в самые неподходящие моменты, но получилось. Она улыбнулась одним ртом, ни в глазах, ни в остальном лице радости не нашлось. Хандра по всему упущенному и необратимому нахлынула ледяной волной, прошлась мурашками по коже, полоснула хлыстом по обеим щекам. Итан быстро это заметил — проницательности ему не занимать, — Она у тебя как мама музычка? Так болтает про это все, прям разбирается.       — Нет. Она героиня, — Кортни залилась румянцем, увела взгляд в полупустую тарелку. Гордость в голосе съели подступившие слезы. Нужно смириться, что весь вечер придется терзаться истерикой. Уже неизбежно.       — Умная. Язык подвешен. Как у тебя. Не ссоритесь? — коротко и по существу. Как и всегда. Как и десять, двадцать лет назад.       — Я ссорюсь. Она терпит, — протирая глаза краем салфетки, призналась Кортни, поднимая белый флаг. Если не выйдет не реветь, надо не превратиться в панду и не размазать себе все по лицу. Ну как все — то, что с утра не доела у нее с лица Мэнди. Краситься невозможно. Все сцелует или слижет.       — Главное, чтоб понимали друг друга. Мирились. Остальное наживете.       Еще один звонок в дверь, на этот раз много частых. Точно родители Мэнди. Хоть что-то прервет этот уже показавшийся бесконечным ручей слез, которых Кортни сама от себя не ожидала. Сколько ни пришей, не научись, не проговори, а к собственным эмоциям после стольких лет в ледяном, непроглядном, закрытом коконе, где сама себе запретила любые терзания, в том числе и от совести, от влюбленности, от привязанности и уз семейных — само собой. В Красном кольце всегда учили, что самое уязвимое и для героя, и для его врага, это семья. Любая, от самой скудной и разладной, до крепкой, большой и дружной. Кортни меняла номера, внешность, стиль работы, но всегда находила силы раз в месяц навестить маму, поспать в своей кровати ночь или две, не мешая и не шумя, и также уйти.       Она открыла дверь, откуда ни возьмись у нее за спиной появилась Мэнди. На пороге правда стояли Фредерик и Марция — их представлять не нужно. — Ох ты ж батюшки, как шевелюра отросла, ну невеста, — не сдержалась мама Мэнди, пока гладила Кортни по спине, — И ты сюда иди, красавица, а то спряталась и думаешь, что не достану, — второй рукой она притянула к себе дочку. Нетрудно догадаться, в кого у Блейзер была такая хватка — в прямом и переносном смысле.       — А на руке у тебя что? Показывай, а то всем хвастается, а нам ничего не рассказывает, — Фредерик осторожно приподнял Кортни за предплечье, рассматривая паука среди цветов. Кортни уж не думала, что меньше чем за день этот эскиз встанет костью в горле. Но комплименты всегда принимать приятно.       У родителей своя юридическая фирма, небольшая, но прибыльная, выстроенная еще до рождения Мэнди. Она не единственный ребенок, и вроде, не самая старшая, если память не подводила, то вторая из четырех, и все они уже взрослые. О братьях и сестрах зарекалась редко, но метко, из последних новостей — ее младший брат разбил в хлам подаренный на день рождения мотоцикл. А через неделю Кортни приехала в офис на своем, честно-честно, по случайному стечению обстоятельств, никак не для того, чтобы лишний раз подействовать на нервы.       — И мы рады вас видеть, мам, — Мэнди похлопала Марцию по спине и потянулась за тем же самым к отцу. Кортни предпочитала отделываться рукопожатием — Фредерик уж точно мог выдавить из нее все органы, если решит чуть поднажать.       — Мы не слишком задержались? — у Фредерика голос командирский, уверенный и строгий, и неважно, он миловался или всерьез воспитывал, но звучал всегда одинаково твердо. Кортни даже казалось, что он постоянно в каком-то образе. Или представляет себя в зале суда.       — Нет. Мои только вот-вот приехали, вы везде успели. Проходите, — Кортни придержала открытой дверь, подала руку Марции, которая также, как дочь, прихрамывала.       Родители Мэнди какие-то уж больно принимающие, или она правда умудрилась за столько лет стать той самой образцовой дочерью, гордостью семьи и выбить себе место на доске почета, а не позора. На Кортни ни разу не взглянули косо, будто даже не подумали, принимать как свою или нет. Было в этом даже что-то обидно, как будто у своих мамы и папы признание приходилось выгрызать, а у Марции с Фредом — просто взять из рук, как карманные, и делать после, что взбредет, без того, чтобы лишний раз оттирать от себя следы неудач, промахов и потерь, без того, чтобы лепить всеми правдами и неправдами идеал, когда кусочки то и дело откалывались и без всяких штукатурок, зубил и молотков.       Поздоровались друг с другом они сдержанно, коротко, обменялись парой шуток, казалось, Эстела даже не бросила в их адрес свой вечно что-то да оценивающий, профессиональный взгляд — опрятно ли одеты, волосок ли к волоску, не вымазана ли чем-то обувь, нет ли лишних царапин на руках и нигде ли не рассмотреть пигментных пятен, которые так неизбежны с возрастом. Смотреть на них рядом — как на два разных мира, столкновение которых привело бы к тому, что время обернулось вспять, но нет. Они все настоящие, кто сколько может — доволен и весел. Мэнди часто встречалась с родителями, от того тяжесть в походках и новые паутинки морщин не так бросались в глаза, не заносили с собой тревогу, как снег на сапогах зимой прямо в дом, только чтобы он растаял и разлился водой по полу. Кортни же малейшая неуверенность во взгляде, любой вопрос, который раньше бы не был задан, выбивали из колеи ударом по почкам. Сохранять спокойствие с хладнокровием все сложнее, чем раньше. Впрямь какая-то болевая точка, детский грипп, с жаром в голове и горле, тошнотой с привкусом цитрусовых и лекарств, когда прибит к кровати беспомощно, и ничего не можешь сделать. Только ждать, когда мама в очередной раз прильнет губами ко лбу, чтобы не пугать градусником — в полных усталости ребяческих глазах он в два счета казался шприцом, уколом, которые никто не любил и не просил.       — Почему ты раньше не рассказывала, какой у тебя папа серьезный, Кортни? — Фредерик разрезал ножом шницель, а Кортни уже кусок в горло не лез. Если бы над тарелкой закружили мухи, была бы почти библейская отсылка и отвечать ни на какие вопросы не пришлось. Карбонара давно остыла, интереса к ней никакого не было. А ладонь Мэнди под столом почему-то накрывала ее ладонь. Когда дошло, как выглядела со стороны, Кортни без лишний вопросов раскрыла свою, сплела пальцы, и они как-то слишком шумно стукнулись кольцами. Ладошка-то была потная.       — Как-то с детства привыкла, что папина работа — это секрет. Продолжаю играть в шпионов, — плюнув на все нормы этикета, подперла голову рукой, залезла локтем на стол. Окинула еще раз взглядом всех старших, и не заметив помех в атмосфере, смогла расслабить плечи и перестать дергать ногой, — Моя, в целом, тоже долго им была, поэтому мы мало чем друг от друга отличаемся.       Удачный каламбур сменил обстановку с черной на серую, даже немного светлую, не такую давящую, словно под широким, крутым водопадом обивали капли, шум и брызги. Только вот Кортни не весело совсем, пусть и немножечко легче, не без прикосновений невесты, конечно. Большим пальцем она поглаживала ее руку, а челюсть невовремя хрустнула, напомнив о старом вывихе, который как раз мама Кортни и вправляла. Голова потом еще неделю болела, у бедовой. Ничего не изменилось, сколько ни добавляй цифр в паспорте, сколько ни оставляй за спиной опыта, груза и мусора, а за собой потащишь то, что закостенело, то, что не отболит и не забудется. Семью не выкорчевать, даже если от нее откреститься, и тем более не заменить никакой переменной. Иначе формула сыпется, и до звезд никакая ракета не долетит, машина не двинется с места, и сам забуксуешь на ровном месте.       — Главное, чтобы вы не поженились в секрете, девчонки, — отметила мама Мэнди, описав петлю в воздухе наколотой на вилку цветной капустой.       — Мы не хотим что-то громкое с кучей гостей. Человек двадцать от силы, где-то за городом, с видом на море, не то, чтобы минималистично, но и не помпезно. Со вкусом. Кортни хочет цветы в волосах, а Эстела согласилась со мной, что было бы неплохо найти музыкантов на вечер… — Мэнди перехватила ответ, который будто ждали от Кортни, лавировала с точностью, чтобы подстраховать. «Насколько же повезло», — эта мысль всплывала из-под темных толщ, непроглядных вод, каждый раз, когда металл колец с характерным звоном сталкивался между собой. Палец щекотала парная гравировка с внутренней стороны на своем кольце, и мелкие фианиты на кольце Мэнди.       — Вы такие интеллигентные, конечно, — Итан подал голос, иначе не сказать — настолько неожиданно громко он зазвучал, — Юристы, адвокаты, блин, такие прилизанные, — ни мама, ни папа Мэнди не дернулись, не изменились в лице. Не пронимала тактика — завысить кого-то, чтобы занизить потом себя. Отец не умел общаться на равных, как и его дочка, а учиться уже было страшно — как впервые сесть за руль в якобы «позднем» возрасте, — Вы точно нас на свадьбе ждете, Кортни?       — Не пытайся съехать. Ты придешь, — несмотря на измотанность и усталость, она сообразила быстро — отец понимал только язык приказов и ультиматумов, жестких и однозначных, которым следовать проще, чем невнятному этикету или таким же размытым, как акварелью по холсту, ожиданиям. Мама впервые за вечер прикоснулась к нему, погладила плечо, поджала губы обеспокоенно. Итан растерялся — будто не вкладывал в свои слова такой смысл, но только сказав вслух, понял, какую чушь сморозил.       — Ну что же вы так? — Мариця поспешила сбавить градус, без спросу долила Итану вино в бокал — они привезли с собой хорошее, подарочное, с каким-то клубничным послевкусием и ощущением сахара на губах, тонко намекнув, что после того, как ужин пройдет, и все они разъедутся по домам, девочкам придется много целоваться. Кортни алкоголь запретил врач, но пару глотков она все равно сделала, пригубила, чтобы никого не задевать, и вспомнила, почему так неохотно ходила в бары — от алкоголя один вкус остался, а пьянства, как и у Мэнди, давно не наступало, голова не улетала. Раскрепоститься только помогало, но кажется, на третий год совместной жизни чего-то стесняться уже просто невозможно, — Все всем будут рады и никак иначе! Это же такой праздник, один раз в жизни, если по любви, конечно, — под речи мамы Мэнди заулыбалась, и Кортни, заметив это, не смогла сдержать своей улыбки. Знает всегда, какими путями, уступами и по каким тайным ходам к ней добраться. Чуть сильнее сжала руку, впилась ногтями в кожу легонько, пару раз, очень быстро, даже не оставив следы, словно на морзянке что-то отчитала, — Но разве у них не по любви?       — По любви, конечно, — Эстела кивнула, пока мужчины как-то смятенно потупили глаза в сторону комнаты с граммофоном, видимо, потому что заиграла песня не просто их молодости, а детства, — И папа конечно будет. Куда денется… — цокнула напоследок — как цокала, отчитывая дочку с десяток лет назад.       Провожая их к машинам, пока кожу морозила ночь, а ноги отказывались идти, как оба колена прострелены, сильнее обмякая в заботливых руках, в которых от целого мира можно укрыться ненарочно, Мэнди наблюдала, как у Кортни на глазах растворялась пеной в море вся та нервозность, что пиявкой присосалась утром. Вспоминала истории, которые она бросала невпопад, лежа на коленях, болтая о детстве так тяжело и обходительно лишь для того, чтобы одним днем все тучи развеять, все тени отвадить не солнцем, так лампами, что сама расставила, чтобы не пугаться темноты, не ждать из-под кровати монстров. Зря терзалась, била посуду? Да нет, конечно, все на счастье, и если нужно было себя накрутить, чтобы в итоге ничего не испугаться — пускай. Ноги тем временем немели от холода. Жаркое лето, нещадно ледяные ночи, принесенные течениями промозглые ветры, что стирали очертания всего плохого, что хранила память, но не значит, что вымывали пятна целиком.       Чем дольше расставания, тем сильнее себя в них винишь, и тем больше в твое отсутствие случалось — как выстрел в спину, которого ждешь, но мечтаешь, чтобы каким-то чудом его не случилось. Кортни ужасно страшно не успеть, растерять то, чего и так у нее почти не было, и что терять она не выбирала. От чего скосила по кривой дороге, но никогда не думала не возвращаться, вернувшись — заблудилась в самой себе же, так жалко, что даже не хотелось искать выходы и входы, свернуться калачиком, плакать, надеясь и веря, что мама услышит, а папа придет.       Семья — это правда уязвимость. И сила, и слабость, и опора, и мина, на которой несложно подорваться.       — Ты в порядке? — весь день ответ был очевиден, а сейчас отчего-то Мэнди сама не поняла, то ли от густых сумерек, то ли от глухого шороха кустов, то ли от того, что в ее одежду въелась мамина лимонная меренга, а у Кортни на пальцах — запах сигарет, заторможенный, поддельный, не настоящего табака.       — Мне лучше, — не солгала — по глазам видно облегчение, такое, будто наконец смогла высказать все невысказанное, сделать давно запланированное, исполнить то, к чему долго шла, и ни разу не споткнулась. Мэнди опустила невесомый поцелуй Кортни на щеку, а та сразу стерла помаду, очарованно взглянула на нее, уткнулась лбом в лоб, без лишних слов обхватила руками за шею, привстала на носочки, зарылась носом в волосы с ароматом лимона, цедры, вдохнула так глубоко, как позволили больные легкие, задержала дыхание, пропала на мгновение, и все для того, чтобы повиснуть у нее в руках, — Пойдем потанцуем.