Глава 3
13 июля 2026 г., 04:29
Феликс считал одной из основных проблем своей работы — сложность взаимодействия с людьми, которые встречали его впервые. Обычно он знакомился со специалистами из музеев или культурологами в связи с протекцией Криса. Тот отправлял к нему душных старичков, которым требовалась экспертиза предметов древности как обычных, так и эсперного типа. Они всегда смотрели с сомнением, разговаривали с ощутимым снисхождением и считали, что Феликс значительно младше своих лет. Крис учил Феликса быть вежливым и с почтением относиться к хёнам, но Феликс ждал ответного уважения, поэтому диалог обычно шёл с натугой и скрипом. Крис, к сожалению, позабыл, что когда-то давно сам не был сторонником истинно-корейских правил этикета, ведь учился по обмену заграницей — в Америке — и Феликс равнялся именно на него тех лет. Свободного, борзого и думающего, что знает больше других. Феликс правда знал больше тех, кто приходил к нему за помощью — он, по крайней мере, видел точно больше, чем остальные.
Второй сложностью было отсутствие доступа к картотекам. Полноценные списки всех реликвий были лишь у музеев и галерей, а всё, что касалось эсперных артефактов, надёжно хранилось в двух местах: в специальном отделе МВД и в картотеке Гвардии Ноль Восемь, но там были лишь списки артефактов, с которыми они пересекались или работали напрямую. Банально говоря, подотчётные вещи маркировались и вносились в специальный список. Феликс, оценивая многие из них с помощью «Восхода солнца», не имел доступа к данным, потому что (как мстительно любил подтрунивать Крис) не являлся сотрудником Гвардии.
Именно это и усложняло процесс поисков ошейника, который очень нужен был Хёнджину. Феликс в перерывах между работой и попытками спасти все реликвии от игр или вездесущего хвоста пумы искал в учебниках и методичках хоть какое-то упоминание реликвии подобной ошейнику. Феликс пошёл от глобального — сначала найти хоть что-то похожее, а потом пытаться вычленить, какой из предметов имеет особенную силу. Проблема заключалась в том, что Феликс не сталкивался с упоминанием предметов быта, связанных с животными, в своей практике.
Ошейник, нужный Хёнджину, вряд ли был изготовлен для обычного, домашнего кота, ведь пуме по размеру сошёл бы лишь за браслет или украшение для хвоста. Феликс, будучи культурологом, знал, что для питомцев раньше не создавали сложных ювелирных украшений. Чаще упоминались верёвки или кожаные ремни в крестьянских семьях, где собаки были охранниками домов или помощниками на охоте.
Феликс потратил неделю на поиск хоть каких-то зацепок, а Хёнджин ему совершенно не помогал: он торопил, но не давал никаких деталей. Впрочем, одна догадка у Феликса была, но для того, чтобы её проверить, ему нужен был перерыв от потока клиентов.
В лавке стоял восторженный гул туристов, прогуливающихся по Инсадону — китайские экскурсионные группы всегда прибывали неожиданно и громко. Их было много, они болтали, не давая себя перебить, фотографировали всё на свете, наплевав на правила и закон, но, к счастью, были щедры. Феликс, общаясь с гидом-переводчиком, показывал, что из представленных товаров было предназначено для продажи, что имело доступный для туристов ценник, а что следовало просто посмотреть, но не трогать. Хёнджина такие группы посетителей пугали. Первые два-три дня он сразу обращался в пуму и сбегал, прячась на втором этаже или за занавесками из бусин, но сейчас стойко остался в лавке, недовольно зыркая на болтливую пожилую пару.
Феликс одёрнул его, позвав:
— Хёнджин, — когда тот обернулся, хмурясь, Феликс кивнул в сторону стеллажа, — прибери вазу Бо Ра, чтобы никто не положил на неё глаз.
Тот фыркнул и с неудовольствием просочился между шумными туристами, набившимися в лавку. Надо отдать должное, это вышло у него с кошачьей грацией. Чтоб он так в облике пумы всегда перемещался — Феликс задолбался собирать оброненные на пол книги, когда пушистой заднице приходило в голову погоняться за солнечными зайчиками.
Хёнджин, прижимая к себе драгоценность тридцатых годов, спрятался за комод-стойку в надежде, что там его никто не найдёт. Увы, и там к нему обратились туристы по-китайски, пугая до округлившихся глаз.
Феликс со вздохом попросил гида приструнить китайцев и пошёл спасать кошачью неженку — Хёнджин выглядел так, словно от нервов начнёт отрыгивать комки шерсти даже будучи человеком.
— Два миллиона сто тридцать тысяч вон, — озвучил Феликс цену на белую фарфоровую вазу с рисунком синего дракона, рассчитывая довольную туристку. Феликс глянул на Хёнджина, забрал у него селадоновую вазу и сам убрал в шкаф за спину, — принеси упаковочную бумагу. Она в сундуке, вон там.
Он указал в нужную сторону, но Хёнджин не поторопился.
Феликс зашёл с козырей:
— Быстрее всех рассчитаем и отпустим, быстрее продолжим искать, — после этого обещания Хёнджин поспешил выполнять поручение. — Каждую вещь упаковываем в пузырчатую плёнку в несколько слоёв, там же коробки, все пустоты забей амортизирующим материалом. Он похож на… — поняв, что не может подобрать слово, Феликс пощёлкал пальцами.
Хёнджин сам пришёл на помощь, показывая вытащенную из сундука сотовую бумагу.
— Вот эта, которую будто кошки подрали?
— Именно! — Феликс довольно вернулся к общению с очередью, каждый человек в которой хотел увезти с собой частичку Кореи домой, и антикварная лавка была для этого самым элегантным из вариантов. — Госпожа, что вы выбрали?
К вечеру всегда было тише: туристы, потратив все рассчитанные на день деньги, наслаждались прогулками по Инсадону, местные заканчивали работать и спешили по домам, а Феликс перенёс все ближайшие встречи на следующую неделю, потому что пытливый взгляд Хёнджина, который извёлся от не приносящих результата поисков, Феликса порядком раздражал.
Феликс не был виноват, что упоминаний ошейников было не очень уж много. К счастью, Феликс вышел на самый логичный из вариантов — первая хлебная крошка.
— …вот, смотри, — он развернул к Хёнджину найденную в лавке копию картины Ли Ама. — Это похоже на то, что ты ищешь?
На картине «Собака-мама со щенками» кисти художника-интеллектуала была изображена собака. На фоне коричневого шёлка и чёрной туши контрастно выделялась не только печать Ли Ама, но и ошейник — широкий пояс красного цвета с зелёно-синими полосками выглядел дорого. Специалисты делали вывод, что собака принадлежала самому художнику, оттого и носила дорогостоящее украшение. На ошейнике болтался медальон, напоминающий колокольчик-фурин.
Хёнджин нахмурился и пожал плечами, повторяя в который раз:
— Я не знаю, как он выглядит.
Феликс чертыхнулся и подтянул поближе справочник по художникам. Припомнив данные по Ли Аму, Феликс открыл раздел с мастерами шестнадцатого века. Он обложился старинными документами, которыми владел, а ещё книгами о культурных находках современности. Искать ошейник было сродни попыткам найти иголку в стоге сена — задачка не из лёгких. Хёнджин тоже не помогал. Он не знал об ошейнике ровным счётом ничего, кроме самого факта его существования.
Ли Ама отличало от других художников то, что он обожал писать животных, у него была с ними особая связь, а среди культурных достояний осталось несколько его картин, выполненных тушью и красками. «Собака-мама со щенками» была одной из них.
— Каковы шансы, что Ли Ам был эспером?.. — задумчиво протянул Феликс.
Хёнджин тем временем простонал, выражая всё своё неудовольствие. Он разлёгся на полу, на спине, и сложил руки на груди, игнорируя любые попытки помочь. Хоть бы справочники с картинками полистал, выискивая среди художественных произведений какое-либо упоминание ошейников.
Если Феликс прав и Ли Ам был эспером, то вполне мог создать для любимой собаки, изображённой на картине, артефакт, обладающий особой способностью.
Феликса эта мысль приободрила, словно он хотя бы на маленький шаг приблизился к разгадке. Более того, он знал, как проверить собственную безумную теорию. Учитывая, что во времена оккупации Японией все собранные данные об эсперах были уничтожены, вряд ли у специального отдела МВД была подобная информация. А вот у господина Пэ Шина…
У фондовика Национального музея Кореи было кое-что получше — оригинал картины. А Феликс мог, заручившись его разрешением, прикоснуться к шедевру Ли Ама и попытаться посмотреть глазами самого художника на процесс создания «Собаки-мамы со щенками». Кто знает, может, Ли Ама выдаст сияние способности? Осталось только договорится с господином Пэ Шином, чтобы информация о просьбе не дошла до ушей Криса.
— Хоть какая-то зацепка, — улыбнулся он Хёнджину.
Тот цокнул, поглядев на Феликса и мигнув глазами.
— Ты уже неделю пытаешься что-то найти, а всё бестолку!
Справедливое замечание, но это не делало Хёнджина менее охамевшим наглым котярой. Феликс не погнал его метлой прочь из лавки и не сдал МВД, мог бы вспомнить про благодарности.
— Проблема в том, что огромное количество записей о древних экспонатах музея не представлены в виде переписи в интернете. Нужно запрашивать списки в конкретных музеях. Вопрос в том, что ошейник может находиться даже не в стране, — напомнил ему Феликс. — Ты ведь не знаешь, где он был сделан или где хранится.
Хёнджин перекатился на живот, потягиваясь, из-за чего рубашка задралась почти до груди, а потом из вредности захлопнул талмуд в руках Феликса, играясь.
— Нет никаких вариантов?
Феликс призвал себя к спокойствию и нашёл нужную страницу с информацией о Ли Аме заново. Хёнджин на это фыркнул и поднялся на ноги, чтобы доколупаться до нескольких, висящих на стенде разноцветных норигэ.
— Есть один вариант, — с неохотой признал Феликс, он раздумывал о нём в последние дни. — Можно обратиться в Гвардию, где работает мой брат, у них есть электронные списки всех найденных эсперных артефактов.
Хёнджин, перестав играться с кисточками подвесок, возмущённо и капризно протянул:
— Почему мы сразу не обратились к нему?
Феликс, пытающийся сосредоточиться, искренне устал от обвинений. Он уставился на Хёнджина, чьё лицо окрашивалось в жёлтый оттенок форзиций от пробивающихся сквозь стёкла вечерних солнечных лучей.
— Потому что ты неучтённый эспер! Я не могу придумать оправданий для твоего присутствия здесь. И я не хочу врать брату. Куда ты торопишься? — когда Хёнджин проигнорировал вопрос, Феликс разозлился от несправедливости, ведь искренне пытался помочь. Да, обратиться к Крису было самым лёгким вариантом, но что насчёт последствий? Как отреагирует МВД? Хёнджин даже Феликсу не спешил рассказывать, откуда взялся. Феликс ему напомнил: — ты опасен, когда обращаешься в пуму. Это прекрасный повод взять тебя под стражу или посадить в тюрьму. Если ты хочешь сидеть на цепи, то давай, я прямо сейчас свяжусь с братом.
Для наглядности Феликс потянулся за телефоном.
Хёнджин вдруг издал гортанный звук — не вой и не рёв, даже не шипение. Он начал, как человек, а закончил, будучи пумой. Клыки оголились, демонстрируя, что он и правда чертовски опасен. Феликс же прочёл на его морде весьма человеческую обиду.
— Хёнджин, стой! — прокричал он, пытаясь ухватить пуму, но Хёнджин выскользнул из его рук. Феликс попытался дозваться: — не смей сбегать на улицу! Рехнулся?!
Он вскочил с места, но пума была резвее.
— Чёрт подери!
Феликс рванул с места, но запнулся о бумаги и записи, едва не валясь на пол. Хёнджин же, лапой подцепив приоткрытую дверь, выскочил в вечернюю темень, заставляя ужас прошить позвоночник Феликса. Хёнджин был опасен для людей в Инсадоне. Люди в Инсадоне были опасны для Хёнджина. Феликс вывалился на улицу, едва не падая к ногам заката — в тенях сидела синева, когда само солнце начинало окрашиваться в золото. Феликс судорожно огляделся по сторонам, вбежал в пустынный тупичок, но под деревом вишни никого не было. Жители и туристы вокруг не кричали и не разбегались в ужасе, продолжая гулять между уличными торговцами, пекарнями и магазинчиками, увенчанными шёлковыми фонариками под карнизами. Хёнджин либо удачно спрятался, либо обратился в человека, теряясь в толпе. Феликс дрожащими руками убрал волосы с лица и, наспех закрывая дверь лавки ключом с браслета, вдруг осознал, как остро чувствуется одиночество, когда теряешь возможность помочь нуждающемуся в твоей сердечности существу.
Он вновь сбежал с веранды на улицу, поняв, что позабыл выключить в лавке свет и, мысленно подбрасывая монетку, чтобы выбрать, побежать направо или налево, рванул вглубь толпы. Пумой Хёнджин точно не остался бы незамеченным, хотя корейская присказка и гласила: большие кошки, как тигры, показывают себя только тогда, когда хотят быть увиденными. Так выражались охотники, передавая мудрость из поколения в поколение, Феликс читал их дневники и записки. Толпа приветливо покачивалась, переходя с одной локации на другую, а Феликс осматривался по сторонам, теряясь в пестроте товаров и музыке уличных артистов. В воздухе парили запахи раскалённого масла для жарки, деревьев, духов, сладкой ваты, разогретого металла и бобовой пасты.
Сердце колотилось, словно бешеное, а внутри обуял стыд. Феликс не должен был грозиться цепями тому, чью ногу венчали клыки капкана. Хёнджин не открылся Феликсу, не доверял до такой степени, чтобы рассказать о себе правду. Хёнджин был молчаливым бродячим котом, как те, кого подкармливал Феликс в своём тупичке. Они тоже молчали. За них говорили боевые шрамы, отсутствующие клоки шерсти или травмированные лапы. Феликс по ушибам мог определить, какому из котов довелось родиться на улице, а кого сломали недостойные зваться хозяевами люди. Так почему с молчащим о себе Хёнджином Феликс не сделал того же? Почему, глядя на него: задорного, игривого, умеющего о себе позаботиться, но боящегося стресса, шума и звука пистолета, Феликс не сумел сделать логичных выводов?
Хёнджин был домашним.
Он был человеком, знающим о палочках для еды, о расчёске и о чистке зубов. Умеющим читать, в конце концов, потому что в сборнике стихов Хван Чжин И появилась закладка.
Хёнджин был эспером, который пережил то, что его поломало.
Вместо него тоже говорили шрамы и увечья: сломанный клык, вырванные с мясом ногти на двух пальцах рабочей руки, шрам на ноге и мелкие ссадины на теле.
Кто-то поймал Хёнджина в капкан и заставил потерять человечность. И теперь, пугаясь и перестав безоговорочно доверять людям, Хёнджину было безопаснее под шкурой пумы.
Феликсу следовало быть умнее.
Он с таким страхом бегал по улице и заглядывал во все лавки, вглядывался в лица людей в ярком закатном зареве, что у него разболелись глаза. Мигрень медленно сдавливала виски, но Феликс не останавливался, пытался высмотреть среди людей на центральной улице района — Инсадонкиль — пепельную шерсть или макушку. Возможно, Феликс пошёл не в ту сторону. Возможно, Феликс упустил Хёнджина, пройдя мимо. Возможно, охотники в своих дневниках были правы, и большая кошка больше не удостоит Феликса чудом быть замеченной.
Феликс почти расплакался, когда солнце село — он заполошно дышал, словно марафонец, у него сводило живот от бега и волнения, а ещё спина была взмокшей от июньского тёплого вечера.
Каким же он был глупцом.
Феликсу следовало другими словами дать понять Хёнджину, что пытается помочь, но ускориться, увы, не может, ведь у него были связаны руки, если он не хотел доставить Хёнджину лишних проблем с МВД.
Феликс плёлся по окрашенной в синеву улице в сторону двухэтажного здания: дверь в магазин виниловых пластинок была уже заперта, а у кофейни немногословно сновали поздние клиенты. Феликс издалека заметил Бо Ра — сначала в глаза бросились её оранжевые, цвета куркумы штаны, а потом уже вся она целиком. Бо Ра стояла не у кофейни, а у лавки, протягивая кофе тёмной фигуре.
Феликс ускорил шаг и, оказавшись рядом с Бо Ра, упёрся ладонями в колени, потому что это были последние его силы и запасы кислорода в лёгких. На веранде сидел Хёнджин. Он обиженно и с опаской глянул на Феликса — взгляд исподлобья мигнул золотом в темноте, но Бо Ра этого, кажется, не заметила.
— Тебя твой стажёр потерял, — оповестила Бо Ра, поглядев на Феликса с осуждением. Впрочем, это в её взгляде было всегда, такова уж её натура. — Я звонила тебе, но ты, видимо, позабыл о существовании мобильного телефона, пока зарывался в прошлое.
Бо Ра кивнула на вывеску: «АНТИКВАРИАТ».
— Ты пришёл к Бо Ра, потому что потерял меня? — удивлённо переспросил Феликс, глядя на Хёнджина.
Тот всё ещё дулся. Вцепился пальцами в кофейный стаканчик и сделал глоток, после чего соизволил ответить:
— Я вернулся, а тебя нет. И дверь заперта. Коты были голодные, — он кивнул себе за спину, где животами кверху спали сразу двое: рыжий пушистый бандит и полосатый старичок со слепотой на левый глаз. — Я зашёл спросить, где ты.
…хотя до жути боялся людей в замкнутых пространствах и шума кофейни.
Бо Ра кивнула и покосилась на Феликса.
— Он спросил с меня еду для котов. Пришлось поделиться треской.
Феликс от неожиданности даже рот приоткрыл.
— А не жирновато им будет? Ужинать-то треской.
Бо Ра впервые на памяти Феликса расщедрилась на тёплую усмешку, поглядев на Хёнджина. Коты жались к нему, сворачиваясь клубком — сытые и довольные царским ужином.
— Твой стажёр был настойчив, — ответила Бо Ра, после чего махнула ладонью. Браслеты на её запястьях звякнули, а сама она пошла, прихватывая с уличного столика пустую грязную посуду.
Когда они с Хёнджином остались вдвоём (не считая урчащих на веранде котов), Феликс провёл ладонью по лицу и присел на корточки. Хёнджин пил кофе, слизывая с губ молочную пенку, а в животе у него проурчало, как урчит, когда мешаешь рыбу и кофе. Облегчение ощущалось усталостью — Феликс так перенервничал, пока искал его по всему району, что даже злости не осталось.
— Прости, что сказал глупость, — проговорил тихо Феликс.
Хёнджин опустил взгляд, и разговор ему заранее не понравился. Будь он пумой, точно стучал бы хвостом из стороны в сторону.
— Я же и пытаюсь стать не опасным, — заверил он. — Ошейник нужен для того, чтобы я мог себя контролировать. Чтобы был хищником только когда сам этого хочу.
Слушая его голос в стрёкоте только-только прибывающих цикад, Феликс вновь подумал о музыкальных инструментах. Казалось бы, сравнивать надо с урчанием котов, а Феликсу в голову неминуемо лезла бамбуковая флейта.
— Ты собираешься отдать меня брату, чтобы он посадил меня на цепь?
В его вопросе было столько звенящего страха, что Феликс протянул руку, лишь бы коснуться его ладоней. Хёнджин от прикосновения ушёл, как ушла бы любая кошка, переставшая доверять.
— Нет, нет, — поспешил проговорить Феликс, — я… Ох, послушай, — хоть кто-то из них должен был начать говорить. — В Министерстве внутренних дел есть специальный отдел, который занимается эсперами и регистрирует каждого одарённого и его силу. Момент инициации происходит в основном в детстве, когда сила начинает проявляться. Нет никакой проблемы в том, чтобы прийти сейчас в специальный отдел и показать тебя, получить документы, но они будут задавать вопросы. А ты не отвечаешь даже на мои. Узнай они, что ты напал на меня, тебя приравняют к преступникам и начнут проверку. Захотят узнать, контролируешь ли ты себя, был ли злой умысел в твоих действиях, почему не приходил на регистрацию раньше… Совершал ли преступления до этого, — глаза Хёнджина после этих слов распахнулись, став испуганными, а Феликс понял, что яма его прошлого куда глубже, чем хотелось бы. Феликс, связываясь с ним, обрекал себя на проблемы, но после сегодняшнего дня, пережив это чувство одиночества после побега Хёнджина, не стал бы отказываться от идеи помочь. — Если обратимся к моему брату, он настоит на регистрации и будет прав. Но мне не нравятся возможные последствия, поэтому я пытаюсь помочь собственными силами. Да, у меня не получается быстро найти информацию, но я стараюсь. Прости, если напугал тебя словами о цепях.
Феликс протянул руку и осторожно, игнорируя предупреждающий гортанный звук изо рта Хёнджина, коснулся его щиколотки. Кожа под джинсой была голой, поэтому Феликсу не составило труда сдвинуть носок и обхватить в кольцо пальцев тёмный, жуткий шрам.
— Если ты захочешь рассказать, кто тебя обидел, я тебя выслушаю, — тихо, как и положено в почти ночных откровениях, добавил Феликс.
Хёнджин поджал губы и отвернулся.
— Я не захочу.
Больше он ничего не сказал, продолжая молча пить приготовленной Бо Ра кофе. Ногу Хёнджин не отдёрнул даже после того, как Феликс принялся поглаживать кожу у шрама подушечкой большого пальца.
***
Феликс проснулся за пять минут до будильника. Обычно, просыпаясь, он находился в комнате один, но этим утром измотанный вчерашней беготней Хёнджин уйти не успел. Феликс догадывался, что он показательно оставался ночевать в лавке на первом этаже, но, стоило Феликсу уснуть, поднимался наверх. Возможно, Хёнджина пугали ночные гуляки за окном или шум других котов, а, может, находясь подальше от входной двери ему просто спокойнее спалось. По утрам Феликс не находил его в комнате. Спускаясь после утренних процедур, он неизменно видел Хёнджина шкодящим: прыгающим на подоконнике за утренними птицами, шумящим на уличных, задирающих его котов, или играющим с антиквариатом, за что непременно получал угрозу отхватить по пушистой заднице. Этим же утром Хёнджин спал на полу у кровати, спрятав морду под увесистой лапой, сопя так, словно нос забился. Храпящая пума станет новым забавным воспоминанием в сердце Феликса — на мгновение ему захотелось взять телефон и снять видео, но, стоило шевельнуться, как от скрипа матраца дёрнулись округлые уши. Хёнджина окружило серебряное сияние, и Феликс смог увидеть распахнутые глаза пойманного с поличным человека. Феликс от души зевнул и махнул рукой, садясь на кровати. — За охрану моей постели ты дополнительной вкусняшки не получишь. Хёнджин, не понимая, погонят его со светлого ковра или нет, прищурился. — Получу. — Не получишь. Они замерли на пару секунд, а потом оба сорвались с места: Хёнджин — воровать сухой корм из новенькой купленной упаковки для бродячих котов, а Феликс — защитить её же от покушений Хёнджина. Пушистый засранец обратился в пуму на ходу, протискиваясь на лестнице мимо Феликса и едва не сбивая с ног. Феликс удержался, ухватившись за деревянные перила, а потом услышал шелест и грохот. Выглянув вниз, он вздохнул: Хёнджин победно уселся на журнальном столике, раньше отведённом под курильницу Пэкче, держа в зубах пакет с кормом и пытаясь его разгрызть. На полу валялось всё то, что он снёс в полёте. Феликсу было невдомёк, как при грациозности в облике человека, Хёнджин умудрялся быть слоном в посудной лавке в образе пумы. — Если ты поешь до того, как почистишь зубы, я запрещу Бо Ра приносить тебе треску! Хёнджин выплюнул так и не вскрытую упаковку корма на пол, а потом засиял, становясь человеком. Под его весом журнальный столик натужно проскрипел. Феликс тяжело вздохнул, а Хёнджин ломанулся мимо него в ванную наверху. — Кто последний, тот убирает кошачий лоток! Феликс не понимал, в какой момент жизни стал спорить с большим бродячим котом на уборку лотка котов поменьше. К превеликому огорчению Феликса, он пока ни разу не выиграл.***
Инсадон всегда пах для Криса сладкими пирожками с корицей и коричневым сахаром, жареным мясом, густым и успокаивающим ароматом травяных настоев, имбирного чая и жареного ячменя, традиционными чернилами и деревом. Он запомнил запахи с детства — с тех лет, когда родители активно занимались перекупленной у пожилой пары книжной лавкой. На месте кофейни под руководством Бо Ра в те годы стояла мастерская по ремонту кожаных изделий, а на месте магазина виниловых пластинок — чайная, которую держал пожилой и пугающий маленького Криса китаец. С тех пор Инсадон изменился, но запахи и ощущения остались прежними. Всё тот же старый добрый район, где современная жизнь бурным потоком подхватывала традиционные ценности и историю, смешивая в один коктейль. Крису нравились произошедшие перемены. Крис сделал глубокий вдох перед тем, как подойти ближе к кофейне. Бо Ра высаживала цветы в онгги, не обращая внимание ни на что вокруг: сосредоточенная и, как всегда, прекрасная в глазах Криса до невозможности. Эта женщина не была похожа ни на одну из тех, за кем Крису доводилось ухаживать. Там, где с иными женщинами Крис чувствовал уверенность в собственных словах, там непривычно терялся рядом с Бо Ра, волнуясь как шестнадцатилетний школьник в попытках позвать на свидание понравившуюся девушку. Да, Бо Ра была немного старше, но зацикливаться на этом Крис не видел смысла — он не считал, что пассия всегда должна быть младше, ниже, тоньше и прочие поводы для нервов как девушкам, так и мужчинам. Он любовался плавными, уверенными движениями Бо Ра, чувствуя, как у него, словно у подростка, потеют от волнения ладони. Крис потёр их о брюки, сглатывая. Хорошо, что рядом не было Минхо, потому что тот не упустил бы возможности поглумиться и подоставать Криса, подкалывая по поводу неумения проявить симпатию к давнему объекту воздыхания. Крис рядом с Бо Ра переставал быть серьёзным, взрослым мужчиной, которым его привыкли видеть окружающие, что и было главным поводом для насмешек от Минхо. Но Крис попросту не мог ничего с собой поделать. Флиртовать, учась в университете, с такими же, как и он сам, студентками, было проще — они находились на одной социальной ступеньке, часто имели схожие увлечения и общие места для вечеринок студенческих братств. С Бо Ра они познакомились, когда Крис решился впервые приехать и проверить, как обустроился сбежавший из-под крыла Феликс. Крис прибыл к бывшей книжной (а на тот момент уже антикварной) лавке с боевым настроем, готовый сражаться с упрямством младшего брата, но растерялся, завидев его с двумя девушками: владелицей соседней кофейни и юной дочерью продавца виниловых пластинок. Исо была слишком юна, чтобы вызвать у Криса беспокойство касательно дружбы с Феликсом, а вот Бо Ра взволновала его, но к Феликсу это не имело никакого отношения. Бо Ра в глазах Криса была исключительной. Этой женщине не были интересны ни его статус, ни деньги, ни образование, ни положение в обществе. За восемь лет, что они были знакомы, Крис рос по карьерной лестнице, зарабатывал статус в глазах господина Джиу и у специального отдела МВД, но всё это, казалось, для Бо Ра не имело никакого значения. Она позволяла Феликсу обращаться к себе без лишней формальности. Общалась на равных с Исо, будучи ей не то подругой, не то старшей наставницей. Она была самодостаточной и всё, что мог предложить ей Крис — самого себя. Таким, какой есть. Это и оказалось самым страшным: без обёртки Крис мог быть неинтересен и потому боялся сделать первый шаг, осознавая, что он же может стать и последним. Восемь лет назад он увидел Бо Ра впервые и так долго думал, как же проявить симпатию, что удачный момент, кажется, давно прошёл. Было глупо спустя столько лет неожиданно переходить на неформальный стиль общения и менять русло диалогов. Крис замер, занеся ногу для того самого первого шага, да так и замер, не сделав его. Бо Ра жила своей жизнью, а Крис — своей. Крис даже заводил иные отношения, думая, что обычной симпатии к девушке будет достаточно, но нет. Проведя годы в Америке, Крису тяжело давался родной менталитет, когда дело касалось отношений. Ему не хотелось положенной эмоциональной мягкости от партнёрши, субординации и сдержанности, а ещё внешнего вида, продиктованного определённым идеалом красоты. Крису нравилось в Бо Ра именно то, как она себя подавала: казалась чужеродной среди кореянок, но вместе с тем образцом того, как женщина должна нести традиции и культуру в свет. Бо Ра отложила небольшую лопатку, которой насыпала землю в горшок, и обернулась к Крису. Тёмные косы скользнули с плеча на спину, завораживая тугим плетением — будто тонкие змеи обвивали смуглую шею, украшенную серебряным украшением. Наверное, одним из тех, что продавал Феликс или Бо Ра изготавливала сама. Крис спрятал руки в карманы брюк и слегка склонил голову: — Здравствуйте, госпожа Бо Ра. Рад встрече. Та кивнула в ответ, не расщедриваясь на поклон, но в чёрных глазах скользнула живость, огонёк веселья. — Здравствуйте, господин Бан. Пришли проведать брата? И вот тут Крису бы сказать, что не только. Что Феликс, скорее всего, не сильно-то будет рад его видеть и что кофейня по соседству Крису интересна не меньше, чем взаимоотношения с Феликсом, но видя, как Бо Ра чуть щурит глаза, Крис лишь кивнул, поведя плечами. Если момент откровений был упущен, то произошло это не сейчас, а восемь лет назад. — Можно и так сказать. Надеюсь, он не решит внезапно закрыться на перерыв, — попробовал пошутить Крис. Бо Ра спокойно, но цепко посмотрела на Криса сквозь стрелки чёрных ресниц. При разговоре Бо Ра порой так щурила глаза, что Крис не мог распознать с первого раза, было это жестом досады или одобрения. — Феликс не забывает есть и, конечно же, пить кофе, — Бо Ра, усмехнувшись, быстро окинула взглядом Криса и вновь вернулась к цветам, добавляя: — но он в курсе, что мой интерес к его рациону вызван вашей… настойчивой просьбой. Было вежливо с её стороны не произносить слово «назойливый». Крис вздохнул, чуть закатив глаза. Ещё бы Феликс не понял, брат был проницательным и умным, а Крис просто хотел убедиться, что он в порядке и не забывает о себе, работая допоздна. Крис бы отстал, будь он в надёжных женских руках! Но пока Феликс оставался бобылем, Крису приходилось проявлять смекалку. — Спасибо. Бо Ра продолжила работу, аккуратно возясь с цветами. Крис чуть наклонился, узнавая неприметные бутоны. Бо Ра сажала космеи. Мама тоже их любила за неприхотливость и называла «осенней сакурой» за способность сохранять пышное, яркое цветение с лета до самых заморозков. Крис не припомнил, чтобы хоть где-то у кофеен видел именно эти цветы. Видимо, Крис пялился так отчётливо, что Бо Ра посчитала необходимым объяснить: — Космеи. Не представляют ничего выдающегося по отдельности, но впечатляющи в большом количестве. С людьми такое тоже случается. Крис прокашлялся, не представляя, как Бо Ра порой удавалось читать его мысли. Она подняла острый, почти чёрный взгляд. Крис сглотнул, снова теряясь в мифической, завораживающей его красоте. Бо Ра была полной противоположностью типичным кореянкам: милым, со светлой кожей, одеждой и стрижкой. Крис не мог отвести от неё глаз. — Будете кофе? Крис моргнул, понимая, что Бо Ра отодвинула пересаженные цветы и отложила лопатку. Она поправила чуть замявшуюся рубашку и кивнула Крису на двери в кофейню. — Да, — наконец отмер он, ощутив волнительный трепет сердца, — с удовольствием. Бо Ра сделала вид, что не заметила его севшего на мгновение тона. Крис улыбнулся, завидев чистые кошачьи миски и парочку пушистиков из тех, кого Феликс прикормил около антикварной лавки. Коты не проявляли интереса к Крису, и он не стал подходить ближе, чтобы не спугнуть недоверчивых к малознакомому человеку животных. Крис любил кошек и когда-то мечтал, что заведёт себе парочку, но вселенная, видимо, восприняла его запрос слишком буквально: теперь у Криса был Минхо. Пусть и не кот в полной мере, но достаточно потрепавший в подростковом периоде нервы с бесконтрольными обращениями. Коты были связующей частью между Крисом и Феликсом — той детской привычкой, которую они разделили на двоих. Несмотря на скованность в общении, Феликс нет-нет да связывался с Минхо или Крисом напрямую для передержки одного или двух бродячих доходяг, чтобы обеспечить им лечение, а потом найти подходящий дом. Крис отпил кофе, наслаждаясь вкусом и пытаясь не вспоминать, как изящные пальцы Бо Ра скользили по стакану, накрывая его крышкой. Крис очень хотел коснуться её рук, когда забирал кофе, но постеснялся, посчитав вольность неуместной. Крис перевёл взгляд на двери лавки, где приглашающе висела табличка «ОТКРЫТО». Он вздохнул, подходя ближе. Почему-то ему требовалось время, чтобы собраться с мыслями и зайти к брату. Крис любил Феликса безусловной любовью, он даже не мог представить себе ситуацию, при которой отвернулся бы от Феликса, и потому желание брата сепарироваться настолько сильно Криса… ранило. Он понимал, что перегибает порой с заботой, Минхо, став постарше, не стеснялся сообщать об этом вслух, порой не сдерживаясь в выражениях. Но Крис, рано взвалив на себя заботу об их маленькой с Феликсом семье, хотел брату счастья. Ему пришлось смириться с выбором Феликса и засунуть поглубже тоску по их близости, но это не значило, что Крис не скучал. Быстро оглядевшись, Крис хмыкнул: профессиональная деформация заставила его оценить обстановку вокруг лавки не со стороны эстетики Инсадонкиля или проходящих мимо туристов. Крис сам не понимал, что ищет: спрятанный в тупичке труп? Следы драки или хотя бы что-то, что могло заставить Феликса попросить помощи? Крис всё ещё не мог привыкнуть к тому, что брат успешно справлялся с управлением лавкой. У него хорошо шли дела (да, Крис сунул нос в некоторые отчёты, которые можно было получить благодаря работе), к Феликсу часто приходили новые клиенты, и он успешно оплачивал налоги, аренду, собственную жизнь и всё, что могло ему понадобиться. Феликс не нуждался в опеке, он был взрослым, и Крису постоянно приходилось себе об этом напоминать. Крис увидел мелькнувшую за стеклом окна фигуру брата и невольно улыбнулся. Тот явно был занят даже в отсутствие в лавке посетителей, работая с утра и до поздней ночи, как и всегда. В этом было их сходство — Крис тоже был трудоголиком, засиживаясь на работе до тех пор, пока его не выдёргивал из-за стола Минхо. Феликс унаследовал от матери природное обаяние и приятную внешность, взяв от отца отсутствие эгоизма и желание помогать другим. Это делало его предельно симпатичным в глазах людей, которым Феликс позволял с собой сблизиться. Таких было немного. Крис гордился братом, считал его умным и достойным самого лучшего. Маленький Феликс в большинстве своём запомнился Крису как солнышко — улыбался и располагал окружающих вне зависимости от их возраста. Даже американские университетские друзья были покорены живостью и любознательностью Феликса, когда тот приезжал с родителями в гости. Подрастая, Феликс стал уверенным в собственных знаниях и образованности молодым человеком, Минхо часто звал его ботаником или умником, и был, в общем-то, прав. Сейчас, когда Феликс очертил между ними границу, не давая Крису приближаться, Крис считал своей задачей лишь две вещи: убедиться, что Феликс не останется один после смерти родителей, а ещё — сохранить его внутренний свет. Может, ему и правда никогда не стоило работать в Гвардии. Рукам такого умного малого как Феликс полагалось писать историю, а не жать на спусковой крючок пистолета. Возможно, Крис всё сделал не так. Крис ещё раз окинул взглядом лавку: за стёклами окна виднелись аккуратно расставленные вазы, тускло поблёскивающие на свету. Веранда у входа была чистой, брат никогда не пренебрегал уборкой и это было заметно. Крису вообще нравилось всё в этом месте: в отличие от современного и наполненного гулом сотен спешащих на работу людей Каннама, в Инсадоне было гораздо спокойнее, уютнее, тише, даже несмотря на проходящих мимо туристов. Может, узкие улочки делали своё дело, а может общая атмосфера района, Крис не знал. Но после того, как Феликс отказался работать с ним, выбрав это место, Крис всё больше понимал брата. Крис постоял ещё пару мгновений, собираясь с мыслями, а потом взялся за дверную ручку, заходя, наконец, внутрь. — У тебя есть полный список пропавших экспонатов? — деловито уточнил Феликс, нахмурившись. Крис подумал вдруг, что непривычно было видеть его без очков, хотя операцию по коррекции зрения Феликс сделал с его разрешения ещё в семнадцать лет. Наверное, это лучше всего говорило о том, что у Криса перед глазами до сих пор был его младший братишка. Да, двадцатисемилетний, но Крис был Феликсу родителем после смерти тех, кто подарил им лучшие годы жизни. Крис не стеснялся своей сентиментальности. — Да, — поспешно ответил он и достал распечатанные документы с перечнем. — Сотрудники «Лиума» всё ещё проводят проверку и могут что-нибудь добавить в опись, но это основное. Я хочу понять, есть ли связь между экспонатами и, в целом, — кашлянул он, когда Феликс поднял на него цепкий взгляд, — твоё мнение. Феликс проигнорировал комплимент, сразу принимаясь рассматривать записи, подготовленные Минхо: тот умел даже самые бессвязные вещи структурировать в понятные таблицы. Феликсу потребовалось какое-то время, чтобы изучить материалы по пропавшим из «Лиума» экспонатам. Их было немного, но они, к сожалению, не наводили Криса ни на какие умозаключения. По идее, экспонаты и были причиной убийств, значит, в них должна быть определённая ценность. Крису показалось, что он услышал шум со стороны подсобных помещений, отделённых от основного зала занавеской из бусин, но Феликс на звук не отреагировал, а после и вовсе завладел вниманием Криса, когда выложил на стойку несколько листов с фотографиями картин на шёлке. — Интересно, что все эти работы принадлежат неизвестным придворным или народным художникам, — подметил Феликс, поочерёдно ткнув в каждую пальцем. — Их объединяет две вещи. Во-первых, они не являются национальным сокровищем из-за того, что не установлены личности художников. Во-вторых, все они выполнены в схожей технике полихромной живописи. Чхэсэкхва. Для неё как раз характерна яркая палитра и чёткая прорисовка деталей. Вообще это тонкая работа, — проговорил он с запалом, и Крис улыбнулся. У Феликса была привычка ускоряться, когда речь шла о вещах, в которых он прекрасно разбирался. Искусство определённо относилось именно к таким. — Перед наложением краски мастер покрывал поверхность бумаги или шёлка составом, который препятствовал впитыванию краски. Сначала рисовался контур, а потом уже цветной краской заполнялись поля. Это как раскраска, но более детальная и утончённая, обычно на полихромной живописи невозможно заметить даже следы работы кистью. Нужно быть профессионалом, чтобы уверенно пользоваться такой техникой, но нюанс в том, что почти всё время существования этого вида живописи — а это с периода Трёх государств — она не считалась искусством и выполняла только утилитарную функцию. Крис нахмурился. — Хочешь сказать, что монохромные работы были в большем почёте? — Да, — кивнул Феликс. Глаза его горели от возможности поделиться знаниями. Однако, Крис помнил недавнюю оценку пары найденных у контрабандистов экспонатов. — Полихром дорого стоит… — осторожно уточнил он, но Феликса не оскорбило сомнение в его тоне. — Да, в семидесятых произошла небольшая переоценка ценностей, — махнул он ладонью. — Но до этого времени труд мастеров полихромной живописи приравнивался к труду простых ремесленников, поэтому мы не знаем имён художников, которые над всем этим работали. Он указал ладонью на разложенные листы. Пока это не приблизило Криса к разгадке. Всё ещё оставался мизерный шанс, что кто-то выносил произведения искусства из музея «Лиум» в течение длительного времени, а убийства лишь всполошили верхушку, чтобы начать проверку. Если Феликс уверен, что эти работы не приравнивались к сокровищам национального характера, то, может, они просто ушли на чёрный рынок стараниями какого-нибудь недобросовестного смотрителя, жадного до больших денег? — Что писали эти художники? — уточнил он, потому что у многих техник были схожие сюжеты. Феликс, даже не глядя на фотографии картин, ответил: — В основном документальную живопись, портреты правителей или элиты, буддийские сюжеты или что-нибудь с благопожелательным содержанием. «Банкет инспектора Пхеньяна», «Падающий с ослика Чэнь Туань», «Борьба сирым»… Это из известного. Впрочем, — Феликс взглянул на фотографии и нахмурился, — тут преимущественно лотосы, либо сюжеты с десятью царями. Крис уже открыл рот, но Феликс, предвещая все возможные вопросы, выбрал три фотографии и показал Крису поближе. — Вот, смотри. Это сюжеты о «десяти судилищах ада». — Звучит как то, что мне не понравится, — Крис всмотрелся в фотографии, но они не были особенно чёткими, так что приходилось слепо доверять знаниям Феликса. — Ещё бы, — фыркнул самодовольно тот, — было бы странно, преисполняйся ты от сюжетов мучений и страшных расправ. «Десять судилищ ада» — это концепция загробного мира. Сцены ада писались для буддийских храмов как напоминание, какая кара ждёт грешников. Каждое судилище возглавляет царь-судья, который взвешивает поступки и назначает меру наказания. Вот, — показал он на одной из фотографий, — это первый круг ада. Там при проверке грехов при жизни грешников укладывали на доски и вбивали в их тело гвозди. На втором кругу наказывали тех, кто причинял вред живым существам, их привязывали к столбу и вспарывали живот. На третьем грешникам вытягивали языки, чтобы по нему мог пройти бык, судя тем самым за непочтение к старшим и нарушение законов. На четвёртом судилище грешников варили в кипятке, дальше толкли в ступах. На шестом кругу бросали в лес из острых ножей, а на седьмом… Крис прервал весь этот воодушевлённый поток сознания, забрав у Феликса из рук распечатку. Тот моргнул, не понимая, отчего его прервали на самом интересном месте. — Я понял, полная жуть. — Ты не дослушал, — надулся Феликс, сложив руки на груди. — На седьмом кругу начинается самое интересное, там используют пилы за осквернение могил и разрушение семейных связей. Но это трактовка именно этого изображения. Существуют и иные мнения касательно происходящего на «десяти судилищах». — Окей, я понял, — Криса ещё на варке в кипятке начало подташнивать. Из всего вышесказанного Крис мог сделать только один вывод: — это всё связано с буддизмом? Феликс не начал восторженно поддакивать, значит вывод не был так уж очевиден. Феликс неуверенно повёл плечами. — Если тебе очень нужно что-то общее, то, пожалуй, да. Буддизм может быть связующей частью, но я могу дать более точный ответ лишь зная контекст пропажи экспонатов. Когда их вынесли и кто подозреваемый. Тогда станет ясно, где их искать. Крису совершенно точно не хотелось посвящать Феликса в особенности жестокого убийства. Вещи такого характера были конфиденциальными. К тому же, это был прекрасный момент, чтобы кольнуть несносного братца. — Был бы ты в числе сотрудников Гвардии Ноль Восемь, — Крис показательно собрал все распечатки и убрал в папку, ровняя листочек к листочку, — я бы посвятил тебя в детали. А пока, увы, не могу разглашать информацию гражданскому лицу. Феликс на это разве что выгнул бровь, не испытывая ни разочарования, ни мук совести. — Хорошая попытка, — хмыкнул он и так очаровательно улыбнулся, что Крис сразу понял — его вот-вот выдворят прочь из антикварной лавки, поэтому следовало побыстрее сматываться самостоятельно. Он хотел попрощаться первым, чтобы не слышать этого от Феликса, как вдруг из подсобных помещений, держа в руках вазы, вышел незнакомый Крису парень. Он уверенно прошёл мимо и с максимально сосредоточенным выражением лица сгрузил вазы на большой стол-комод, подхватывая сухую тряпку. Крис смотрел на это во все глаза, не понимая даже, как среагировать. Это новый сотрудник? Крис не припомнил, чтобы финансовые дела Феликса были настолько хороши, чтобы оплачивать работу продавцу. Парень не был похож на туриста, но слегка обескураживал внешней привлекательностью. И дело было даже не в светлых волосах, а в шарме завораживающей и неспешной грации. — Я отмыл всё от пыли, — отчитался тем временем парень, — как ты и просил. Феликс, успевший вытащить с полки талмуд по старинным картинам и занятый поиском народных работ в стиле полихромной живописи, мягко улыбнулся. Крис моргнул, не уверенный, видел ли у младшего брата такое выражение лица после того момента, как тот ушёл из дома. Видел, конечно же, но обычно по отношению к бродячим котам, мимо которых не мог пройти ещё в детстве. Эта мягкость никогда, на памяти Криса, не была обращена к другому человеку. Феликс же, подойдя ближе, потрепал парня по волосам, проверяя проделанную работу. Жест вышел таким лёгким и привычным, словно эти двое были давно знакомы и общались весьма… тесно. У Криса возникло шокирующее чувство — он попросту стал лишним в помещении лавки. — Кто это? — выпалил Крис быстрее, чем успел подумать. Не следовало быть резким, не следовало давить, не следовало прямолинейно лезть, потому что Феликс мог закрыться и выставить его прочь. Феликс забыл о его присутствии — Крис явственно понял это по тому, как закаменели его плечи от озвученного вопроса. Парень недоумённо моргнул, переведя взгляд с Криса на Феликса и обратно. А Феликс медленно обернулся и вдруг улыбнулся не то смущённой, не то хитрой улыбкой. — Это мой парень, его зовут Хёнджин. Крис раскрыл рот, но подходящие слова так и не нашлись. Вместо него ответила выпавшая из рук парня ваза — Феликс успел подхватить её на лету и самодовольно ухмыльнулся.
