Ожог души

***

Гермиона не спала до рассвета. Она лежала на пыльной кровати, глядя в потолок, по которому бежали трещины, похожие на русла высохших рек, и пыталась отделить свои мысли от чужих. Это оказалось мучительно трудно — всё равно что пытаться отделить воду от воды, влитую в тот же стакан. Где заканчивалась её тревога и начиналась тревога Беллатрисы? Где проходила граница между её усталостью и чужой, навалившейся тяжёлым одеялом? Связь не была телепатической — она не слышала слов, не видела чётких картин, когда бодрствовала, — но эмоциональный фон просачивался постоянно, как радиопомехи, и от этого гудело в висках. Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязные окна, окрасив комнату в серо-золотые тона, Гермиона наконец поднялась. В зеркале над умывальником отразилась женщина, которую она едва узнала: круги под глазами, спутанные волосы, бледные губы. Она плеснула в лицо холодной водой из застоявшейся раковины, и это немного помогло. Татуировка на запястье всё ещё горела, но теперь боль притупилась, стала почти привычной — как ноющий зуб, о котором забываешь, пока не прикоснёшься языком. Гермиона машинально провела пальцем по змее, обвивающей розу, и татуировка отозвалась слабой пульсацией. Живая. Она была живая, эта связь, и Гермиона чувствовала себя заражённой чем-то, чему не находилось названия. Нужно было спускаться. Беллатриса нашлась в библиотеке. Гермиона ожидала застать её в гостиной, у гобелена, или, может быть, в одной из спален — но нет, Беллатриса сидела на полу в дальнем углу библиотеки Блэков, окружённая грудой старых фолиантов в кожаных переплётах, и что-то лихорадочно выискивала. При виде Гермионы она подняла голову, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то — не враждебность, нет, что-то более сложное, почти растерянность, — но уже в следующий миг маска высокомерия вернулась на место. — Доброе утро, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Нашла что-нибудь? — Пока нет, — отрывисто бросила Беллатриса. — Но обязательно найду. В этой библиотеке собраны книги по тёмной магии за пять столетий. Где-то здесь должно быть описание ритуала Aeternum Ligamen. — И ты думаешь, там будет способ его отменить? — Я думаю, там будет хоть что-то. — Беллатриса захлопнула очередной том и отбросила его в сторону с такой силой, что он пролетел полкомнаты и врезался в стену. — Но все эти книги написаны старыми параноиками, которые шифровали свои записи так, что даже Салазар Слизерин не разобрался бы. Тут нужен не просто тёмный маг, тут нужен архивариус. Или… — она запнулась. — Или? — подсказала Гермиона. — Или кто-то, кто знает древние руны не по учебникам, а на практике, — нехотя признала Беллатриса. — Кто понимает, как работают ритуалы крови. Гермиона скрестила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку. — Иными словами, тебе нужна я. — Мне не нужна ты, — огрызнулась Беллатриса, но тут же поморщилась — то ли от собственной резкости, то ли от того, что связь дёрнула её за невидимую нить. — Мне нужно то, что ты знаешь. Это разные вещи. — Допустим. — Гермиона прошла в библиотеку и опустилась на пол напротив Беллатрисы, скрестив ноги. — Что именно ты ищешь? Может быть, я смогу помочь. Чем быстрее мы найдём способ разорвать связь, тем быстрее разойдёмся и больше никогда не увидим друг друга. Беллатриса долго смотрела на неё — испытующе, недоверчиво, — но потом всё же кивнула. — Хорошо. Смотри сюда. Она протянула Гермионе раскрытый фолиант. Страницы были пожелтевшими, хрупкими, как осенние листья, а текст написан от руки — мелким, угловатым почерком, который выдавал человека, привыкшего экономить пергамент. Гермиона пробежала глазами по строчкам и нахмурилась. — Это не латынь. — Разумеется, не латынь, — фыркнула Беллатриса. — Это древнеанглийский, смешанный с руническими символами. Так писали в одиннадцатом веке, когда ещё не было Статута о секретности и магглы верили в магию. Я могу разобрать примерно половину. — А я могу разобрать примерно три четверти, — рассеянно сказала Гермиона, вглядываясь в текст. — Я изучала этот период в Хогвартсе. Древние руны, специализация по доруническим системам письменности. — Доруническим? — переспросила Беллатриса, и в её голосе прозвучало что-то, отдалённо похожее на уважение. Впрочем, она тут же подавила его. — Ладно, грязнокровка, удивила. Что там написано? Гермиона промолчала, сосредоточившись на тексте. По мере чтения её брови поднимались всё выше, а губы сжимались в тонкую линию. — Здесь говорится о ритуале, похожем на Aeternum Ligamen, — сказала она наконец. — Но это не совсем он. Это предшественник. Более древний. Называется «Узы Крови и Духа». Его использовали не для порабощения, а для союза — двое магов связывали свои жизненные силы, чтобы усилить друг друга в битве. Добровольная связь, не принудительная. — Добровольная? — Беллатриса выхватила книгу из рук Гермионы и впилась в текст глазами. — Нет, нет, это не то. Мне нужно не это. Мне нужно описание того, как разорвать связь, а не как её создать! — Я ещё не дочитала, — спокойно сказала Гермиона и потянулась за книгой. — Дай сюда. Их пальцы соприкоснулись на корешке фолианта — и мир взорвался. Это было не похоже на боль от разделения. Это было похоже на удар молнии, на электрический разряд, прошедший от одной к другой и замкнувший цепь. На мгновение Гермиона перестала чувствовать себя — она стала кем-то другим, чем-то другим, точкой пересечения двух сознаний. А потом хлынули воспоминания — не её, чужие, — но такие яркие, что она не могла отличить их от реальности. *Она стоит в огромном бальном зале. Ей пятнадцать лет, и на ней платье из тёмно-синего шёлка, расшитое серебряными звёздами. Вокруг — десятки людей в парадных мантиях, звучит музыка, кружатся пары, но она ни на кого не смотрит. Она смотрит только на отца — высокого, сурового мужчину с проседью в чёрных волосах. Отец говорит с кем-то из гостей, негромко, но она слышит каждое слово: «Беллатриса — моя лучшая дочь. Она не подведёт род. Она выйдет замуж за того, кого я выберу, и продолжит линию Блэков». Она слышит это, и в груди что-то сжимается. Она хочет танцевать, хочет смеяться, хочет быть просто девочкой, но вместо этого она должна быть наследницей. Она должна быть сильной. Она должна быть лучшей. И она будет. Чего бы это ни стоило.* *Картинка меняется. Теперь ей семнадцать. Она в Хогвартсе, в гостиной Слизерина, и перед ней стоит он — Том Реддл, молодой, красивый, с пронзительными глазами, в которых горит что-то древнее и тёмное. Он говорит, и его голос завораживает, как музыка: «Ты достойна большего, Беллатриса. Твой отец не понимает твоей силы. Твоя семья не ценит тебя. Но я — я вижу, кто ты на самом деле. Присоединяйся ко мне, и мы изменим мир». И она верит. Она верит каждому слову, потому что впервые в жизни кто-то видит в ней не просто «дочь Блэков», а её саму. Или ей кажется, что видит.* *Ещё одна смена. Та же гостиная, но теперь ей двадцать два. У неё на руке — Метка, на пальце — обручальное кольцо, которое она ненавидит. Родольфус сидит в углу с друзьями и смеётся — у него глупый, лающий смех, и она презирает его. Презирает его мягкость, его лень, его неспособность понять ту великую миссию, которой служит она. Волдеморт — вот кто её настоящий муж, её настоящий повелитель, её настоящая любовь. Когда он смотрит на неё, она чувствует себя живой. Когда он отворачивается — мёртвой. И она готова убивать, пытать, умирать — что угодно, лишь бы он посмотрел на неё ещё раз.* *И снова перемена. Теперь ей сорок пять, и она сидит в камере Азкабана. Холод пронизывает до костей, дементоры высасывают радость, но она держится. Она держится, потому что знает: он вернётся. Он обещал. И она ждёт. Ждёт год за годом, десятилетие за десятилетием, повторяя его имя как молитву. А когда он наконец возвращается — он смотрит на неё так же равнодушно, как всегда. И она понимает, что ничего не изменилось. Она — инструмент. Она всегда была только инструментом.* Воспоминания схлынули так же внезапно, как нахлынули. Гермиона обнаружила, что лежит на полу, прижимая ладонь к груди, а из глаз текут слёзы — чужие слёзы, не её. Напротив неё, на коленях, тяжело дыша, сидела Беллатриса. Её лицо было белым как мел, и в глазах стоял ужас. — Что… — прохрипела она. — Что это было? — Твои воспоминания, — тихо сказала Гермиона. — Я видела твои воспоминания. Беллатриса молчала. Её губы дрожали, и Гермиона вдруг поняла: что-то произошло не только с ней. Связь сработала в обе стороны. — И ты… ты тоже видела мои? — спросила она осторожно. — Да, — выдохнула Беллатриса и закрыла лицо руками. — Да, Мерлин меня забери. Я видела твоих родителей. Видела, как ты стирала им память. Видела, как ты сидела одна в библиотеке Хогвартса, потому что никто не хотел дружить с заучкой-всезнайкой. Видела, как Поттер и Уизли бросали тебя одну в лесу, а ты всё равно возвращалась и спасала их. Видела… — Достаточно. — Голос Гермионы прозвучал резче, чем она намеревалась. — Я не просила тебя смотреть это. Это мои воспоминания. Моя жизнь. — А я не просила тебя смотреть мои, — огрызнулась Беллатриса, отнимая руки от лица. — Но это случилось, и теперь мы обе знаем друг о друге больше, чем хотели бы. Что будем с этим делать? В библиотеке повисла тишина. Гермиона медленно села, обхватила колени руками и уставилась в стену. В голове был полный хаос. Она только что пережила жизнь Беллатрисы Лестрейндж — пусть не всю, пусть урывками, но достаточно, чтобы понять: эта женщина не родилась чудовищем. Её создали. Вылепили, как скульптор лепит статую из глины, — отец, Волдеморт, муж, вся эта чистокровная машина, перемалывающая людей в оружие. Но понимать — не значит прощать. Беллатриса сделала свой выбор. Она пытала, убивала, наслаждалась этим. Жалость к палачу — предательство по отношению к жертве. Так говорил Гарри, и Гермиона всегда с ним соглашалась. Но теперь, прочувствовав на себе всю глубину одиночества и отчаяния, которые толкали Беллатрису на этот путь, она уже не была так уверена. — Мы ничего не будем с этим делать, — сказала она наконец. — Мы продолжим искать способ разорвать связь. А эти воспоминания… это просто побочный эффект. Мы не обязаны их обсуждать. — Согласна, — кивнула Беллатриса и поднялась с пола, отряхивая мантию. — Я не хочу обсуждать твою жизнь, а ты не хочешь обсуждать мою. Отлично. Забудем. — Забудем, — эхом отозвалась Гермиона, хотя знала, что забыть не получится. Такие вещи не забываются. Остаток дня они провели в библиотеке, но работа не клеилась. Обе были рассеянны, обе то и дело замолкали, погружаясь в свои мысли, и обе избегали смотреть друг на друга. Связь, казалось, стала ещё чувствительнее — теперь Гермиона различала не только эмоциональный фон Беллатрисы, но и его оттенки. Раздражение, смешанное с любопытством. Страх, приправленный чем-то похожим на надежду. И под всем этим — глубокая, застарелая тоска, которую Беллатриса, видимо, таскала за собой всю жизнь. К вечеру Гермиона поняла, что больше не может сидеть в четырёх стенах. Ей нужен был воздух. Ей нужно было выйти, пройтись, подумать — без постоянного присутствия другого человека в радиусе пятидесяти метров. — Я собираюсь прогуляться, — сказала она, поднимаясь. — Здесь рядом есть небольшой парк. Магглы туда почти не ходят. — Я не могу оставаться одна, — напомнила Беллатриса. — Я знаю. Поэтому ты идёшь со мной. — В маггловский парк?! — Лицо Беллатрисы выразило такое отвращение, словно Гермиона предложила ей искупаться в канализации. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Если хочешь, можешь считать это частью твоего наказания за попытку порабощения. Беллатриса пробормотала что-то неразборчивое, но всё же поднялась и поплелась следом. Парк действительно оказался пуст. Маленький, заросший, с покосившимися скамейками и старым фонтаном, который не работал уже, наверное, лет двадцать. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона, и в этом свете даже мрачная Беллатриса выглядела почти… человечно. Они шли по аллее, усыпанной прошлогодними листьями, и молчали. Молчание было тяжёлым, наполненным невысказанными словами, но никто не решался заговорить первой. Наконец Беллатриса остановилась у старого дуба и запрокинула голову, глядя на крону. — Когда мне было семь лет, — сказала она негромко, — у нас в поместье был сад. Огромный, с фонтанами, с розами, с лабиринтом из живой изгороди. Мы с Нарциссой и Андромедой играли там целыми днями. Это было единственное место, где отец не требовал от нас быть идеальными наследницами. — Она замолчала, сорвала сухой лист с ветки и смяла его в пальцах. — А потом Андромеда сбежала. Нарцисса вышла замуж. А сад засох. Мне кажется, он держался только на нас. Гермиона слушала, не перебивая. Она понимала, что Беллатриса говорит не столько с ней, сколько сама с собой — просто присутствие рядом другого человека, пусть даже врага, делало эти слова возможными. — Мне жаль, что ты потеряла сестёр, — сказала она тихо. — Мне не нужна твоя жалость, — резко ответила Беллатриса, но резкость была наигранной. Связь показывала другое: под раздражением пряталась благодарность, которой Беллатриса не могла выразить словами. Они пошли обратно к дому на площади Гриммо в полной тишине. Но это была другая тишина — не враждебная, а задумчивая. И когда Гермиона ложилась спать, она поймала себя на мысли, что впервые за двое суток связь не причиняет боли. Она всё ещё была там — незримая нить, соединяющая две души, — но теперь она скорее напоминала не цепь, а мост. А на следующее утро всё изменилось. Гермиона проснулась от того, что татуировка на запястье пульсировала особенно сильно. Она села на кровати, ещё не до конца проснувшись, и вдруг поняла, что слышит голос Беллатрисы — не ушами, а где-то внутри, в том самом месте, где жила связь. *«Вставай, грязнокровка. Кажется, у нас гости».* Сон слетел мгновенно. Гермиона вскочила, схватила палочку и бросилась к двери. С первого этажа доносился шум — грохот опрокидываемой мебели, звон стекла и чей-то грубый смех. Они были в доме не одни.