Ожог души

***

Гермиона сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Палочка была наготове, сознание очищено от всего лишнего — годы тренировок в Отделе Тайн сделали своё дело. Когда опасность становилась реальной, её разум переключался в боевой режим: холодный, расчётливый, беспощадный. Никаких эмоций, только анализ, только тактика. Первый этаж встретил её хаосом. Гостиная была разгромлена. Старинный диван, обитый тёмно-зелёным штофом, валялся перевёрнутым, из его распоротой обивки торчали пружины. Фамильный гобелен Блэков, сорванный со стены, лежал на полу, и по нему прошлись грязными сапогами — отпечатки подошв перечёркивали вышитые имена, словно кто-то намеренно топтал историю рода. Окно было выбито, и холодный утренний воздух врывался в комнату, колыша пыльные портьеры. Посреди этого разгрома стояли трое. Их было трое — все в тёмных мантиях, все с масками Пожирателей смерти, сдвинутыми набок или свисавшими с пояса. Они не ожидали сопротивления, и это делало их беспечными. Первый — коренастый, с бычьей шеей и кулаками-кувалдами — развлекался тем, что крушил мебель. Второй — высокий, тощий, с нервными, дёргаными движениями — рылся в книгах, сбрасывая фолианты с полок. Третий стоял у камина, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим с ленивой усмешкой. Его Гермиона узнала сразу — слишком хорошо узнала, по десяткам ориентировок, которые сама же и составляла для Аврората. Рудольфус Лестрейндж. Муж Беллатрисы. Он почти не изменился со времён войны — те же тёмные волосы, зачёсанные назад, те же холодные серые глаза, тот же аристократический нос с горбинкой, который делал его похожим на хищную птицу. В Азкабане он провёл недолго — то ли сбежал, то ли вышел по какой-то тёмной министерской сделке, в детали которой Гермиону не посвятили. И вот он здесь. В доме Блэков. С отрядом. — А вот и хозяюшка, — протянул Рудольфус, заметив Гермиону. Его губы растянулись в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — Только не та хозяюшка, которую мы искали. Грязнокровка Грейнджер. Какая встреча. — Лестрейндж, — холодно ответила Гермиона, не опуская палочки. — Ты нарушил границы частного владения. Убирайся, пока я не вызвала авроров. — Авроров? — Рудольфус расхохотался, и его смех эхом заметался по разгромленной гостиной. — Ты сама в розыске, дура. Пол-Лондона видело, как ты аппарировала с моей женой. Поттер уже подписал ордер на твой арест. Ты — соучастница побега Пожирательницы смерти. Так что авроры придут не за мной, а за тобой. Гермиона сжала зубы. Она знала, что этот момент настанет. Знала, что Гарри не сможет закрыть глаза на её исчезновение. Но услышать подтверждение было всё равно больно — словно последний мост в прежнюю жизнь рухнул с сухим треском. — Что тебе нужно? — спросила она, стараясь выиграть время. Где-то наверху, на лестнице, она чувствовала присутствие Беллатрисы — та затаилась, выжидая. Связь позволяла ощущать её местоположение с точностью до нескольких футов, и это было странно удобно. — Мне нужна моя жена, — ответил Рудольфус. — Которая, по неподтверждённым слухам, сбежала из-под стражи и теперь якшается с маггловским отребьем. Я пришёл забрать её. А заодно — узнать, что за тёмный ритуал она пыталась провернуть в Министерстве. Говорят, там был мощный выброс магии. Очень мощный. — Ритуал провалился, — сказала Гермиона. — Твоя жена свободна идти куда хочет. Если она не вернулась к тебе — может быть, дело не во мне, а в тебе? Лицо Рудольфуса потемнело. Он шагнул вперёд, и двое его приспешников мгновенно насторожились, выхватывая палочки. — Не играй со мной, грязнокровка. Я знаю, что ты что-то сделала с Беллатрисой. Она никогда бы не стала прятаться в доме Блэков с такой, как ты, по собственной воле. Ты её околдовала. Ты её контролируешь. И я выбью из тебя правду, даже если для этого придётся разобрать тебя по кусочкам. Он вскинул палочку — и в этот момент с лестницы раздался голос, который заставил всех замереть. — Опусти палочку, Рудольфус. Беллатриса спускалась медленно, величаво, словно королева, входящая в тронный зал. Она успела привести себя в порядок — волосы были убраны в высокий узел, мантия расправлена, а на лице застыло выражение холодного презрения, которое Гермиона помнила ещё по Малфой-мэнору. Но в глубине глаз, едва заметно, пульсировало что-то ещё — напряжение, расчёт, готовность к бою. — Белла, — выдохнул Рудольфус, и его голос дрогнул. — Живая. Я знал. Я знал, что эта грязнокровка тебя не убила. — Как видишь. — Беллатриса остановилась на последней ступеньке и скрестила руки на груди. — Что ты здесь делаешь, Рудольфус? Разве я приглашала тебя в дом моих предков? — Я твой муж! — возмутился тот. — Я имею право знать, что с тобой произошло! — Ты имеешь право только на то, что я тебе даю, — отрезала Беллатриса. — А я тебе ничего не давала. Убирайся. — Нет. — Рудольфус шагнул к ней, и его голос стал ниже, опаснее. — Сначала ты объяснишь, что происходит. Половина наших считает, что ты предала нас. Что ты переметнулась к магглолюбам. Что ты снюхалась с Грейнджер. И я начинаю им верить. Гермиона видела, как напряглась спина Беллатрисы — та самая линия плеч, которая выдавала готовность атаковать. Связь транслировала бурю эмоций: ярость, унижение, страх, — и всё это смешивалось с её собственными чувствами, создавая гремучую смесь. — Я не предавала никого, — произнесла Беллатриса ледяным тоном. — Я пыталась провести ритуал, который усилил бы нашу магию. Грейнджер вмешалась, и ритуал пошёл не так. Теперь мы связаны. Это временно. Я найду способ разорвать связь и вернуться. А до тех пор — ты будешь держаться от меня подальше. — Связаны? — Рудольфус перевёл взгляд с Беллатрисы на Гермиону и обратно. Его лицо медленно наливалось краской. — Ты хочешь сказать, что вы… что ты и эта… эта… — Мы не «эта», — резко ответила Гермиона. — Мы вынужденные союзницы. Это чисто практическое соглашение. — Заткнись! — рявкнул Рудольфус и взмахнул палочкой. Заклинание сорвалось с его губ быстрее, чем Гермиона успела выставить щит. Но щит и не понадобился — потому что в тот же миг между ней и Рудольфусом возникла Беллатриса, и проклятие ударило в неё. Беллатриса пошатнулась, но устояла. Проклятие — что-то среднее между Ступефаем и режущим заклинанием — рассекло её рукав и оставило на предплечье кровоточащую рану. И в то же мгновение Гермиона почувствовала острую, обжигающую боль в том же самом месте. Она вскрикнула и схватилась за руку — на её предплечье, под тканью мантии, проступила точно такая же рана. Рудольфус замер. Его приспешники, уже готовые атаковать, застыли с открытыми ртами. — Что за… — прошептал тощий. — Они правда связаны… — Я же говорила, — процедила Беллатриса сквозь зубы. Кровь капала с её пальцев на пыльный пол, и капли эти были тёмными, почти чёрными в тусклом утреннем свете. — Всё, что ты делаешь со мной, ты делаешь и с ней. Всё, что ты делаешь с ней, ты делаешь со мной. Это проклятие работает в обе стороны. Так что если ты хочешь убить грязнокровку, тебе придётся убить и меня. В гостиной повисла мёртвая тишина. Рудольфус смотрел на жену с выражением, в котором смешались потрясение, ярость и что-то ещё — что-то тёмное, ревнивое, нездоровое. — Ты защищаешь её, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ты, Беллатриса Лестрейндж, правая рука Тёмного Лорда, защищаешь грязнокровку. — Я защищаю себя, идиот, — огрызнулась Беллатриса. — Если ты убьёшь её, я умру вместе с ней. Ты этого хочешь? — Может быть, — произнёс Рудольфус, и его глаза опасно блеснули. — Может быть, лучше мёртвая жена, чем жена-предательница. Он снова поднял палочку, и на этот раз Беллатриса не стала ждать. — Круцио! Непростительное заклинание ударило в Рудольфуса раньше, чем тот успел закончить своё. Он рухнул на пол, корчась в судорогах, и истошно закричал. Его приспешники бросились на помощь, но Беллатриса уже была в боевом режиме — она танцевала между ними, отбивая заклинания с такой скоростью, что палочка сливалась в одно размытое пятно. Гермиона не осталась в стороне. Боль от раны на руке ещё пульсировала, но она подавила её усилием воли и вступила в бой. Ступефай — один из приспешников отлетел к стене и сполз на пол без сознания. Экспеллиармус — палочка второго вылетела из рук и покатилась по полу. Беллатриса тем временем связала Рудольфуса по рукам и ногам и теперь стояла над ним, тяжело дыша. — Ты всегда был слабаком, Рудольфус, — сказала она, глядя на мужа сверху вниз. — Всегда. Ты не достоин ни Метки, ни имени Лестрейндж, ни тем более меня. Убирайся и забери своих шавок. И если я ещё раз увижу тебя рядом с этим домом — я убью тебя. Медленно. Рудольфус, всё ещё корчившийся от остаточной боли после Круциатуса, поднял на неё полные ненависти глаза. — Ты пожалеешь об этом, Белла, — прохрипел он. — Тёмный Лорд мёртв, но его дело живёт. И когда мы снова поднимемся — ты будешь первой, кого мы уничтожим. — Угрозы слабаков, — фыркнула Беллатриса и взмахом палочки швырнула его к выходу. — Вон. Приспешники, подхватив оглушённого товарища и придерживая Рудольфуса, попятились к двери. Через минуту они исчезли за порогом, и входная дверь захлопнулась с глухим стуком. В гостиной наступила тишина. Гермиона опустилась на уцелевший стул и впервые за несколько минут выдохнула. Рука всё ещё болела, но боль постепенно утихала — видимо, рана была неглубокой. Она закатала рукав и увидела на предплечье длинный порез, который уже начал затягиваться тонкой розовой корочкой. Магия связи ускоряла заживление — или, может быть, это просто адреналин ещё не отпустил. Беллатриса стояла у камина спиной к ней, глядя в пустой очаг. Её плечи были напряжены, кулаки сжаты, и Гермиона чувствовала — через связь, отчётливо, как биение собственного сердца, — что она едва сдерживает слёзы. — Ты в порядке? — спросила Гермиона тихо. — Я в полном порядке, — отрезала Беллатриса, не оборачиваясь. — Просто отлично. Мой муж только что пытался меня убить. Мои бывшие соратники считают меня предательницей. Я заперта в доме, из которого меня вышвырнули двадцать лет назад, с женщиной, которую я ненавижу. Всё просто великолепно. — Ты спасла меня, — сказала Гермиона. — Ты встала между мной и заклинанием. — Я спасала себя, — резко ответила Беллатриса. — Не обольщайся, грязнокровка. Если бы я могла позволить тебе умереть, не умирая сама, я бы уже давно это сделала. — Но ты не можешь. — Но я не могу. — Беллатриса наконец обернулась, и Гермиона увидела, что глаза у неё красные. — И это бесит меня больше всего. Гермиона не ответила. Она смотрела на женщину, которая только что встала под удар ради неё, — пусть из прагматических соображений, но всё же встала, — и понимала, что все её прежние представления о Беллатрисе Лестрейндж трещат по швам. Эта женщина была способна на жертву. Пусть извращённую, пусть продиктованную инстинктом самосохранения, но способна. И это меняло всё. — Нужно обработать рану, — сказала Гермиона, поднимаясь со стула. — У тебя есть что-нибудь в доме? Зелья, бинты? — В ванной на втором этаже должна быть аптечка, — неохотно ответила Беллатриса. — Домовые эльфы держали её на случай, если гости поранятся на дуэлях. — Пойдём. Я помогу. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. — Ты нуждаешься в том, чтобы рана не загноилась, — терпеливо сказала Гермиона. — А сама ты до второго этажа не дойдёшь — связь не даст нам разойтись так далеко. Так что либо мы идём вместе, либо сидим и истекаем кровью. Выбирай. Беллатриса бросила на неё убийственный взгляд, но всё же подчинилась. Они поднялись на второй этаж, нашли аптечку — старый деревянный ящичек с серебряными застёжками, полный пузырьков и бинтов, — и расположились в ванной комнате, которая когда-то, видимо, была роскошной, а теперь напоминала музейный экспонат: мраморные раковины потускнели, краны покрылись патиной, но всё ещё работали. Гермиона налила в ладонь антисептическое зелье и осторожно нанесла его на рану Беллатрисы. Та дёрнулась, но не отстранилась. — Терпи, — сказала Гермиона. — Я терпела и похуже, — буркнула Беллатриса. — Знаю. Я чувствовала. На мгновение их глаза встретились. И в этом взгляде было что-то, чего раньше не было, — не вражда, не ненависть, а странное, смутное узнавание. Две женщины, измученные войной, загнанные в ловушку, вынужденные доверять друг другу свои жизни. — Почему ты это сделала? — спросила Гермиона, продолжая обрабатывать рану. — Не просто встала под заклинание. Почему ты выгнала Родольфуса? Ты могла пойти с ним. Могла попытаться объяснить. Могла найти способ разорвать связь при помощи своих соратников, а не меня. Беллатриса долго молчала. Гермиона уже решила, что ответа не будет, когда та наконец заговорила — тихо, почти шёпотом. — Потому что они никогда не были моими соратниками. Они были его соратниками. Волдеморта. А я была… я была его вещью. Его инструментом. Его любимой игрушкой. И когда он умер, я осталась одна. Совсем одна. — Она сглотнула. — А ты… ты хотя бы не врёшь. Ты ненавидишь меня, и я ненавижу тебя, и это честно. Это единственное честное, что у меня осталось. Гермиона закончила перевязку и опустила руки. Рана на её собственном предплечье тоже затянулась — достаточно, чтобы не болеть. Она посмотрела на Беллатрису, на её напряжённое лицо, на сжатые губы, на пальцы, всё ещё сжимающие палочку, — и внезапно почувствовала что-то, чего никак не ожидала. Уважение. Не прощение. Не симпатию. Даже не эмпатию в полном смысле слова. А сухое, горькое, вынужденное уважение к врагу, который оказался сложнее, чем она думала. — Знаешь что, Лестрейндж, — сказала она, поднимаясь. — Ты всё ещё чудовище. Ты пытала и убивала людей. Ты служила Тёмному Лорду и наслаждалась этим. Ничто этого не изменит. — Знаю, — ответила Беллатриса без выражения. — Но, — продолжила Гермиона, и слово это повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, — ты не только чудовище. Ты ещё и человек. Сломанный, искалеченный, но человек. И, наверное, именно поэтому я всё ещё здесь, а не сбежала в Министерство сдаваться аврорам. Она развернулась и вышла из ванной. За спиной послышалось что-то похожее на всхлип — один-единственный, быстро подавленный, — но она не обернулась. Вечером они снова сидели в библиотеке. Атмосфера изменилась — стала менее враждебной, более сосредоточенной. Разговор с Родольфусом, бой, взаимное признание — всё это словно сместило какую-то невидимую ось в их отношениях. Они всё ещё были врагами. Они всё ещё ненавидели друг друга. Но теперь к ненависти примешивалось что-то ещё — неловкое, хрупкое, безымянное. — Я нашла кое-что, — сказала Беллатриса, протягивая Гермионе пожелтевший свиток. — Это не про разрыв связи, но близко. Тут описывается, как работает магия крови Блэков. Гермиона развернула свиток и углубилась в чтение. Текст был сложным, полным рунических символов и архаичных терминов, но она продиралась сквозь него с упорством, которое всегда было её отличительной чертой. — Здесь говорится, — произнесла она медленно, осмысливая прочитанное, — что магия крови Блэков основана на принципе «общего сосуда». Кровь одного члена семьи может питать заклинания другого. Так раньше усиливали родовые проклятия. — Да, — кивнула Беллатриса. — И если Aeternum Ligamen — это искажённая версия такой связи, то, возможно, нам нужно не просто найти контрзаклятие, а перенастроить саму связь. Сделать её… чем-то другим. — Чем? Беллатриса помедлила, словно сама не до конца верила в то, что собиралась сказать. — Изначально «Узы Крови и Духа» были добровольным союзом. Двое магов соединяли свои силы, чтобы стать сильнее. Может быть, если мы перестанем бороться со связью и вместо этого… примем её… она трансформируется. Из проклятия — в союз. Гермиона отложила свиток и посмотрела на Беллатрису долгим взглядом. — Ты предлагаешь нам стать союзницами? По-настоящему? — Я предлагаю попробовать, — ответила Беллатриса. — Потому что если мы не попробуем, связь убьёт нас обеих. Она нестабильна, ты сама чувствуешь. С каждым днём она колеблется всё сильнее. Рано или поздно она разорвётся — и тогда нам конец. Если мы не научимся контролировать её, она нас уничтожит. В библиотеке воцарилось молчание. Гермиона смотрела на женщину, которую ненавидела всей душой, и пыталась представить, что они могут быть не врагами. Это было невозможно. Это противоречило всему, во что она верила. Но связь пульсировала на запястье, тёплая и живая, и в этом тепле было что-то похожее на надежду. — Хорошо, — сказала она наконец. — Давай попробуем.