Ожог души

***

Идея отправиться в родовое поместье Блэков принадлежала Беллатрисе. Она озвучила её на следующее утро после того почти-поцелуя в ванной — озвучила будничным тоном, словно речь шла о походе в булочную, а не о путешествии в место, где она не была почти тридцать лет. Но Гермиона, наученная горьким опытом последних дней, уже научилась читать между строк. Сквозь напускное равнодушие она чувствовала — связь не давала солгать — глубокий, застарелый страх, смешанный с отчаянной решимостью. — В поместье есть фамильный склеп, — объяснила Беллатриса, расстилая на столе пожелтевшую карту, найденную в одном из ящиков библиотеки. — Там хранятся артефакты, которые Блэки собирали веками. Если где-то и есть ключ к перенастройке связи, то там. Финеас Найджелус писал, что его ритуал требует «якоря крови» — предмета, связанного с родом. В лондонском доме такого нет. А в поместье — должно быть. — И ты готова туда вернуться? — осторожно спросила Гермиона. — После всего? Беллатриса помолчала, разглядывая карту. Её палец обводил контуры старого поместья — главный дом, сад, лабиринт, озеро, фамильное кладбище. — Я не была там с тех пор, как умер отец, — сказала она наконец. — После его смерти тётя Вальбурга выжила меня. Сказала, что я опозорила род. Что мой брак с Рудольфусом — пятно на чести Блэков. Она запечатала поместье против меня. Моя собственная кровь перестала быть ключом. — Но теперь что-то изменилось? — Теперь у меня есть ты. — Беллатриса подняла глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на иронию. — Связь изменила мою магическую подпись. Я больше не просто Беллатриса Блэк-Лестрейндж. Я — часть «мы». И, возможно, старая защита не узнает меня. А возможно — узнает и пропустит, потому что магия крови Блэков всегда уважала силу, в какой бы форме та ни проявлялась. Сборы были недолгими. Они взяли только самое необходимое: палочки, зелья, тетрадь Финеаса, немного еды. Дом на площади Гриммо они укрепили всеми доступными чарами, но обе понимали: если Рудольфус вернётся с подкреплением, никакая защита не удержит его надолго. Им нужно было спешить. Аппарация в Корнуолл заняла несколько мучительных секунд. Когда мир перестал вращаться и Гермиона открыла глаза, она увидела то, что когда-то, должно быть, было прекраснейшим поместьем Англии. Теперь это были руины. Главный дом — огромный особняк в георгианском стиле — стоял на холме, но его стены покрывал плющ, окна зияли пустыми глазницами, а крыша провалилась в нескольких местах. Сад, о котором Беллатриса вспоминала с такой тоской, зарос сорняками и диким кустарником. Фонтан пересох, лабиринт из живой изгороди превратился в хаотичное переплетение веток. Всё здесь кричало о запустении, о времени, которое не щадит даже величайшие магические роды. Беллатриса стояла неподвижно, глядя на дом своего детства. Её лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию. Гермиона чувствовала — через связь, отчётливо, как удар собственного сердца — волну боли, которая накрыла её спутницу. Это была не физическая боль. Это была боль воспоминаний. — Я думала, здесь что-то останется, — прошептала Беллатриса. — Думала, может быть, кто-то из дальних родственников следил за домом. Но нет. Они все мертвы. Или забыли. Или не захотели помнить. — Мы можем уйти, — тихо сказала Гермиона. — Если ты не готова. — Я готова. — Беллатриса расправила плечи и шагнула вперёд, к кованым воротам, увитым ржавыми цепями. — Я должна это сделать. Должна увидеть. Ворота открылись с протяжным скрипом. Старая магия, дремавшая десятилетиями, пробудилась, узнав кровь Блэк — пусть и изменённую, пусть и связанную с чужой магической подписью, но всё же кровь. Они прошли по заросшей гравиевой дорожке к парадному входу. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло холодом и пылью. Внутри было темно и тихо. Гермиона зажгла палочку, осветив огромный холл с мраморной лестницей, уходящей на второй этаж. Портреты на стенах были завешены чёрной тканью — кто-то, видимо, позаботился о том, чтобы предки не видели позора семьи. Или чтобы семья не видела позора предков. Беллатриса шла медленно, касаясь пальцами стен, перил, старых канделябров. Каждое прикосновение отзывалось в ней новой волной воспоминаний — и каждое воспоминание, благодаря связи, эхом отдавалось в Гермионе. Она видела то, что видела Беллатриса: вот здесь, у камина, маленькая девочка с чёрными кудрями сидела на коленях у матери и слушала сказку о трёх сёстрах-звездочётах. Вот здесь, на лестнице, она скатывалась по перилам, а отец кричал, что это неприлично для наследницы Блэков. А вот здесь, в бальном зале, она танцевала на своём первом балу, и все говорили, что она — самая красивая из трёх сестёр, самая талантливая, самая многообещающая. — Моя комната была наверху, — сказала Беллатриса. — В восточном крыле. Хочешь посмотреть? — Если ты хочешь, — ответила Гермиона. Они поднялись по лестнице, прошли длинным коридором, устланным выцветшим ковром, и остановились перед дверью. Беллатриса помедлила, взялась за ручку — и дверь открылась без скрипа, словно ждала её все эти годы. Комната была небольшой, но уютной — вернее, была уютной когда-то. Сейчас здесь царило запустение: пыль покрывала каждую поверхность, балдахин над кроватью обветшал, а обои выцвели. Но вещи остались на своих местах. Книги на полке — старые, зачитанные до дыр. Письменный стол у окна. И — Гермиона заметила это сразу — звёздные карты на стенах. Не просто картинки. Настоящие астрономические карты, нарисованные от руки, с пометками и расчётами. Созвездия, планеты, фазы луны. На подоконнике стоял старый телескоп — запылённый, но всё ещё целый. — Ты увлекалась астрономией? — спросила Гермиона, и голос её дрогнул от неожиданности. — Я хотела стать астрономом, — ответила Беллатриса. Она стояла посреди комнаты, глядя на звёздные карты с выражением, которого Гермиона никогда раньше у неё не видела — тихой, почти детской печали. — Когда мне было двенадцать, я мечтала открыть новую звезду и назвать её именем матери. Я проводила ночи напролёт у телескопа, записывала наблюдения, строила расчёты. Отец говорил, что это глупости. Что Блэки не занимаются наукой — Блэки управляют магическим миром. И я… я поверила ему. Она подошла к столу, взяла в руки старую тетрадь, перелистала страницы. Гермиона подошла ближе и увидела, что это был дневник — дневник юной Беллатрисы Блэк, полный записей о звёздах, о мечтах, о надеждах. Последняя запись была датирована августом 1968 года. *«Сегодня отец сказал, что я должна выйти замуж за Рудольфуса Лестрейнджа. Я сказала, что не люблю его. Он ответил, что любовь — для слабаков. Что Блэки женятся ради силы, ради крови, ради продолжения рода. Я плакала всю ночь. А утром сожгла свои звёздные карты. Теперь я — не Беллатриса. Теперь я — наследница Блэков».* Гермиона прочитала эти строки и почувствовала, как к горлу подступает ком. Она видела — не через связь, а своими глазами — какую цену заплатила эта женщина за право быть «идеальной наследницей». Она убила в себе мечтателя. Убила учёного. Убила ту девочку, которая хотела назвать звезду в честь матери. И в пустоту, оставшуюся после этой смерти, хлынула тьма Волдеморта. — Ты могла бы стать другой, — тихо сказала Гермиона. — Если бы не отец, не Волдеморт, не всё это… ты могла бы стать совсем другой. — Могла бы, — согласилась Беллатриса. — Но не стала. И этого не изменишь. — Но можно изменить то, что будет дальше. Беллатриса обернулась и посмотрела на Гермиону долгим, изучающим взглядом. В тусклом свете палочки её лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасное и скорбное, как у античной статуи. — Ты правда в это веришь? — спросила она. — Что будущее можно изменить? Что я могу измениться? — Я верю, — сказала Гермиона, — что ты уже меняешься. Прямо сейчас. Стоя в этой комнате, глядя на звёздные карты, которые ты когда-то рисовала. Ты больше не та Беллатриса, которая пытала меня в Малфой-мэноре. Ты — та Беллатриса, которая закрыла меня собой от проклятия. Которая пишет записки о том, что ни о чём не жалеет. Которая плачет по ночам и думает, что я не слышу. Беллатриса вздрогнула, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты слышала? — Я чувствовала. Связь, помнишь? — Проклятая связь, — пробормотала Беллатриса, но в её голосе не было злости. Только усталость. Только облегчение — странное, болезненное облегчение от того, что кто-то наконец видит её настоящую. Они стояли в детской комнате Беллатрисы, среди пыли и воспоминаний, и смотрели друг на друга. Татуировки на запястьях мерцали мягким, тёплым светом. Связь пульсировала — не болью, а чем-то другим, глубоким и мощным, как подземный океан, пробивающийся на поверхность. — Я хочу показать тебе кое-что, — сказала Беллатриса. — В фамильном склепе. Там есть артефакт, о котором я вспомнила только сейчас. Когда увидела свои старые карты. Они спустились в подвал, где за массивной железной дверью, запертой на магический замок, располагался фамильный склеп Блэков. Здесь было холодно и торжественно, как в музее. Вдоль стен стояли каменные саркофаги, а на полках, в нишах, хранились артефакты — некоторые сияли собственным светом, некоторые были тёмными и молчаливыми. Беллатриса подвела Гермиону к дальней нише, где на бархатной подушке лежал небольшой предмет — кулон в форме звезды, сделанный из серебра и какого-то светящегося голубого камня. — Это Звезда Блэков, — сказала Беллатриса. — Её создала моя прапрабабка, Изабелла Блэк. Она была провидицей — не такой сильной, как Кассандра Трелони, но достаточно, чтобы видеть… связи. Нити судьбы. Она говорила, что эта звезда может соединить две души так, что они станут единым целым — не в рабстве, а в союзе. — И ты думаешь, она поможет нам перенастроить связь? — Гермиона осторожно взяла кулон в руки. Он был тёплым, почти горячим, и пульсировал в такт биению её сердца. — Я думаю, она и есть тот «якорь крови», о котором писал Финеас. Если мы проведём ритуал с этим кулоном, мы сможем трансформировать проклятие. Превратить его из цепей… в мост. — В мост, — повторила Гермиона. — Звучит почти поэтично. — Я иногда бываю поэтичной, — усмехнулась Беллатриса. — Когда никто не видит. Гермиона улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка вышла робкой, неуверенной, но настоящей. Она всё ещё держала кулон в руках, и Беллатриса накрыла её ладонь своей. Их пальцы переплелись — не в бою, не в жесте спасения, а просто так. Потому что это было естественно. Потому что это было правильно. Татуировки на запястьях вспыхнули — но не болью, а мягким золотистым светом, который разлился по всему телу, согревая изнутри. — Кажется, она нас признала, — прошептала Беллатриса. — Или мы признали друг друга, — ответила Гермиона. Они стояли в фамильном склепе, окружённые тенями предков, и звезда Блэков сияла в их соединённых ладонях, как обещание. Обещание того, что будущее может быть другим. Что ненависть может превратиться во что-то иное. Что-то, для чего у них пока не было названия.