Скажи мне, я плохой мужчина (Пни меня, как бездельника)

      После этого Какаши больше не возвращался в клинику. Он вообще не появлялся нигде в светлое время суток. Однажды Сакуру отправили в резиденцию Хокаге с отчетом о бюджете госпиталя. Совет глупо рассудил, что раз Сакура — бывшая ученица Хокаге, ей, возможно, удастся убедить его увеличить финансирование.       Для всех, кроме Сакуры, стало шоком, когда он отказался даже встретиться с ней.       И только для Сакуры, и ни для кого больше, стало шоком, когда месяц спустя он тихо удвоил финансирование госпиталя.       Она ощущала его отсутствие острее, чем могла себе представить. В первые дни после войны они почти не виделись. Заваленный работой новый Хокаге тем не менее присутствовал в жизни деревни: встречался с ней взглядом на оживленных собраниях, хвалил её работу перед руководством.       Она и не осознавала, насколько сильно привыкла полагаться на неизменность его присутствия, пока оно не исчезло. Вид Какаши в облачении Хокаге давал ей чувство, что в деревне есть какой-то порядок, какой-то путь вперед.       Но это не значило, что она никогда его не видела.       Бои продолжались.       Сакура по-прежнему не выходила на ринг, не в силах переступить этот последний порог. Это казалось слишком похожим на капитуляцию.       Какаши считал иначе.       Когда осень сменилась зимой, она наблюдала за его боями каждую ночь.       Часть её души сжималась каждый раз, когда она видела, как он пропускает удар — а это случалось чаще, чем она когда-либо могла вообразить. В её детских воспоминаниях Какаши был кем-то вроде бога. Недосягаемым и непобедимым.       Теперь же, глядя, как Рок Ли вколачивает кулаки в обнаженный пресс Какаши, она понимала, что он всего лишь человек, как и все остальные. У него были свои слабости, свои страхи, и он говорил ту же легкую ложь, что и любой мужчина.       От этого то, как он сражался — подобно молнии в грозу, — завораживало еще сильнее.       Сакура подалась вперед, наблюдая, как он перебросил Рока Ли через плечо, отправив того на землю. Сколько бы раз она ни смотрела на его бои, сердце в её груди всегда стучало как безумный барабан, а дыхание становилось прерывистым, словно она сама находилась на ринге.       Словно она сама дралась с Какаши.       Она терпела это два месяца.       К тому времени, как Сакура решила, что пора что-то менять, деревья полностью сбросили листву, а её дыхание превращалось в белые облачка, когда каждое утро она бежала в госпиталь.       Саске занял место Какаши на обочине жизни Сакуры, появляясь в самые неподходящие моменты, словно чего-то выжидая. В его взгляде, когда он смотрел на неё, читался голод — голод, который она больше не желала игнорировать.       — Что ты все еще здесь делаешь? — спросила его наконец Сакура, застав его на скамейке возле госпиталя.       — Птиц кормлю, — буркнул Саске.       Она посмотрела на бумажный пакет в его руках и едва подавила истерический смешок, подступивший к горлу.       У его ног действительно топтались голуби, клюя хлебные крошки.       Это было так несвойственно Саске, так странно, жалко и по-человечески. Этот поступок никак не вязался с её образом нукенина Конохи, последнего выжившего из клана Учиха.       Если на то пошло, это было скорее в духе Какаши.       — Я не об этом спрашивала, — сказала она. — Что ты все еще делаешь в Конохе?       Саске сжал в кулаке бумажный пакет, его костяшки пальцев ярко покраснели от холода, резко выделяясь на мраморно-белой коже.       — Я все еще готовлюсь, — ответил он.       Да избавит её кто-нибудь от увиливаний трусливых мужчин. Сакура закатила глаза.       — Кто тебя на это надоумил? — спросила она.       — Никто, — запротестовал Саске. Но в его тоне промелькнула тень беззащитности, детская обида, которая была ему совершенно не свойственна.       Сакура мгновенно поняла, что он врет.       Между Какаши и Саске что-то произошло, решила она. Какое-то соглашение — и оно ей совсем не нравилось.       — Если тебе нужен осмотр, у нас полно отличных врачей в штате, но мое рабочее время окончено, — отрезала Сакура. — И пока ты здесь, тебе не мешало бы проверить позвоночник на наличие хребта.       Саске даже не вздрогнул от её слов, но она почувствовала, как воздух между ними мгновенно накалился.       — На дворе зима, — предпринял он еще одну попытку. — В снег путешествовать трудно.       Сакура снова закатила глаза, но у неё больше не было сил тратить их на Саске. Её не касалось, что он решает делать со своей жизнью.       «Тебе стоит уйти с Саске».       Слова Какаши вернулись к ней, как воспоминание о пощечине. Но со стороны Саске по-прежнему не было никакого приглашения, лишь это странное, навязчивое присутствие, на котором он настаивал.       Она не станет умолять взять её с собой. Это время пришло и ушло, Сакура переросла подобные вещи.       — Смотри не простудись, — бросила она и отвернулась.       И все же Сакура не могла избавиться от ощущения, что её выменяли. Что Какаши и Саске пришли к какому-то соглашению и решили её будущее за неё. Она была уверена, что они как-то сели, поговорили и вынесли вердикт на её счет.       И вместе с этой мыслью вернулись прежние сомнения.       Она была уверена в своей жизни и в своем выборе. Ей нравилась работа целителя, и ей было не плевать на то, чтобы Коноха была отстроена сильной, чтобы она не рухнула так, как до войны. Чтобы больше не было никакой резни.       Но, возможно, они правы. Возможно, в этом мире есть что-то, что она упускает.       Этот страх слишком быстро перерос в гнев. Именно гнев двигал ею, когда она отмывала свою крошечную кухню, именно гнев заставлял её тереть полы и убирать любые намеки на то, что в этой квартире вообще кто-то живет.       И именно гнев заставил её посреди ночи отправиться в подземный бойцовский ринг.       Гнев питал её, когда она впервые вписала свое имя в список участников боя.       И только когда в ушах зазвенел гонг, возвещающий о начале матча, она поняла, кто её противник.       Какаши стоял на противоположной стороне ринга, глядя на неё так, словно видел впервые в жизни. Но Сакура не позволила себе зацикливаться на чувствах Какаши. Она была слишком занята, заставляя свои мышцы двигаться и принимая боевую стойку.       Она тренировалась с Какаши сотни раз, будучи генином, и каждый раз он побеждал. Сакура заставила замолчать ту часть себя, которая знала, что он сильнее, что он быстрее. Прошли годы с тех пор, как она была генином, а он — её ментором, когда она едва умела держать железо в руках. Он был вооружен, опасен, и ему позволялось использовать дзюцу для закрепления преимущества. С тех пор она стала кем-то другим. Ученицей Хокаге, целителем, ветераном.       Она не была связана теми поражениями.       Сакура пошла в атаку быстрее Какаши. Он среагировал на долю секунды позже, словно всё еще не мог прийти в себя от того, что Сакура — его соперник.       Ему придется двигаться быстрее. Кулаками Сакуры двигал гнев, который все еще пылал жарче, чем она могла вынести. А что может быть лучше, чем выместить этот гнев на том, кто в нем виноват?       Ей нужно было показать ему, что она сама способна решать свою судьбу. Мысль о победе казалась оправданием, заставляя её двигаться быстрее и бить сильнее по ходу матча.       Какаши не коснулся её и пальцем, уклоняясь и уворачиваясь от большинства её ударов, но не отвечая своими. Кто-то другой решил бы, что он выжидает момент для сокрушительной атаки, но Сакура знала лучше. Она наблюдала за ним на ринге слишком много ночей подряд и досконально изучила его стиль боя за годы на тренировочном поле.       Старая обида от того, что её снова не берут в расчет и недооценивают, поднялась, как зимняя буря, переплетаясь со свежей болью этой зимы и подгоняя кулаки Сакуры. Она не дралась так уже несколько месяцев, а может, и никогда. Даже в войне против Кагуи роль Сакуры была не на передовой. Её оттеснили назад, к исцелению и обеспечению готовности остальных к полномасштабному штурму. Там требовались контроль, подготовка и терпение.       Сейчас же она дралась как дикий зверь, её удары руками плавно перетекали в удары ногами и захваты. И только когда она нанесла удар в область головы Какаши, отчего с его лица брызнула кровь, он наконец подстроился под её темп. Наконец-то он начал отвечать.       И когда Сакура нанесла удар прямо ему в живот, он перестал сдерживаться.       Вот тогда он стал опасен. Столкнувшись с ним лицом к лицу в таком бою, Сакура наконец поняла, откуда взялась его репутация.       Она всегда знала его как сенсея, который сдерживался ровно настолько, чтобы его ученики чувствовали себя успешными. Но сейчас яростный блеск в его глазах и то, как он концентрировался на каждом её движении, зажгли что-то горячее в глубине её груди.       Он прекратил свою бесконечную игру в уклонения и перешел в наступление. Первый удар пришелся ей точно в плечо. Второй едва не задел голову, скользнув по уху. В ушах зазвенело от боли, но Сакура продолжала двигаться, перенося вес назад и вскидывая кулаки для защиты лица, готовая нанести следующий удар.       И только когда он сместил центр тяжести влево — как всегда делал перед призывом Чидори, — у Сакуры появилась лазейка. Он оставил правый бок открытым, давая ей шанс пойти на захват со спины за шею, чтобы притянуть его и нанести финальный удар...       Но в своем высокомерии она забыла о скорости Какаши.       Удар ребром его ладони обрушился на её шею быстрее, чем она успела сделать вдох. Сакура пошатнулась назад, и с любым другим противником это означало бы поражение.       Но Какаши вздрогнул так, словно удар пришелся по нему самому.       Это было едва заметное движение, которое никто из зрителей не поймал бы. Но этого хватило, чтобы ярость Сакуры вспыхнула с новой силой, преодолевая звон в ушах и кашель от нехватки воздуха. Она перехватила Какаши за предплечье, дернув на себя, пока он не повалился на землю.       Когда её пятка опустилась на заднюю часть шеи Какаши, толпа взревела, приветствуя её победу. Но ярость Сакуры все еще не была укрощена.       Она шептала ей на ухо, когда она уходила с ринга, даже не повернувшись к зрителям. Она мурлыкала ей, когда она прошла мимо Саске, не удостоив его взглядом. И она переросла в злобный взрыв смеха, когда она заметила Какаши, потного, без жилета и куртки, проскальзывающего в импровизированную раздевалку на другом конце арены.       Она шмыгнула вслед за ним, захлопнув дверь, что стало единственным объявлением о её присутствии.       Какаши повернулся к ней, его выражение лица над маской оставалось бесстрастным.       — Ты дал мне победить, — прорычала Сакура. — Ты слил бой.       — Зачем мне это делать, Сакура? — вздохнул он, и то, как он произнес её имя, прозвучало как упрек. Начинающий наливаться синяк у его левого глаза словно подтверждал его слова.       — Я не знаю! — воскликнула она, и её голос повышался с каждым словом. — Я вообще не знаю, зачем ты что-либо делаешь. Я не знаю, почему ты слил бой, я не знаю, почему ты проводил меня домой в ту ночь, и я не знаю, почему ты сказал мне уходить с Саске. Потому что ты никогда ничего не объясняешь!       Какаши молчал, словно хотел дать Сакуре выговориться, дать ей возможность выпустить пар. Словно он был зрелым, умудренным опытом мужчиной, а она — необузданным и безрассудным подростком. И это лишь сильнее распаляло её гнев. Все было точь-в-точь как в старые добрые времена, и, как и в старые времена, Сакура не могла сказать ничего, чего было бы достаточно.       Когда Сакура замолчала, тяжело дыша от крика, Какаши наконец заговорил. Его голос был едва слышным хрипом, словно слова давались ему с трудом, оставляя шрамы на горле.       — Ты честно думаешь, что я хочу тебя отпустить?       Воздух застрял у Сакуры в легких.       — А с чего бы тебе было не плевать? — спросила она.       Взгляд Какаши потемнел, все его внимание сосредоточилось исключительно на ней.       — Что дало тебе повод думать, будто мне плевать? — спросил он опасно ровным голосом.       — Ты только и делаешь, что отталкиваешь меня, — ответила она, отказываясь отступать.       Какаши сделал шаг вперед, и Сакура буквально кожей почувствовала его взгляд на каждом сантиметре своего открытого тела.       — Сакура, — выдохнул он, — я проиграл этот бой честно.       — Я тебе не верю, — парировала она.       — Когда я увидел тебя там, я не мог соображать... я не мог... — Он осекся, собираясь с мыслями. Он вернул лицу выражение безразличия, наполовину скрытое маской.       — Это застало меня врасплох, — произнес он, тщательно выговаривая слова.       — Ты — Какаши Хатаке, — сказала она, и с каждым слогом запал борьбы уходил из её голоса. — Ты можешь одолеть любого врага, включая меня.       — Всех, кроме тебя, — поправил он, делая еще один шаг вперед.       Ей хотелось толкнуть его, разрушить это бесконечное спокойствие.       — Я тебе не верю, — повторила она.       — Ты понятия не имеешь, как сильно можешь влиять на меня, Сакура, — сказал Какаши. Он сделал еще один мучительно медленный шаг вперед. Затем еще один. И остановился.       Сакура ждала, сгорая от нетерпения, чтобы он хоть что-то сделал. Доказал свои слова, прекратил этот разговор — что угодно, только не это бесконечное напряжение.       Его грудь вздымалась и опускалась, и Сакура гадала, колотится ли его сердце так же бешено, как её собственное, отнял ли этот бой у него что-то, как отнял у неё.       Но он больше не делился мыслями. Когда она больше не смогла этого выносить, Сакура сама сократила расстояние между ними, полная решимости заставить его сказать, что именно он имеет в виду.       Как только Сакура подошла достаточно близко, чтобы коснуться его, контроль Какаши рухнул. Он притянул её к себе одной рукой, а другой рванул вниз маску. Прежде чем Сакура успела разглядеть его лицо, его губы с силой впились в её губы, а ладони прошлись по всему её телу.       Она чувствовала его жар повсюду: его обнаженная грудь была прижата к её телу, она ощущала его прерывистое дыхание, частый пульс его сердца. От него пахло сосновой хвоей и снегом, потом и кровью. Привкус железа остался у него во рту — след от удара, который она нанесла ему во время матча.       Ей следовало прекратить это. Ей следовало отстраниться и заставить его честно поговорить о своих чувствах. Обсудить то, что происходит на самом деле, потому что это не могло быть просто так. Он не мог...       Но предательская часть её существа не отпускала. Было слишком хорошо поддаваться его теплу, растворяться в этой требовательной ласке его рук. Его зубы слегка прикусили её губы, и от этой резкой вспышки боли она застонала прямо ему в губы.       Поощренный этим звуком, он запустил руку в её волосы, сжав их у основания шеи. Это натяжение пустило волну дрожи по её спине, и она подалась вперед, цепляясь за Какаши так же крепко, как он держал её. Её ногти царапали обнаженную кожу его спины, и ей всё было мало.       Он толкнул их обоих к стене, и спина Сакуры врезалась в неё. Сакура использовала это как опору: вскинула одну ногу, затем вторую, обхватив его поясницу, пока не оказалась прижата к стене, удерживаемая лишь силой тела Какаши.       Ей хотелось большего. Больше его вкуса, больше ощущения его кожи на своей. Ткань её топа казалась непреодолимым барьером. Но она не могла дотянуться до одежды, пока изо всех сил цеплялась за Какаши.       — Пожалуйста, — прошептала она, умоляя о чем-то, что не осмеливалась назвать вслух. Её бедра прижались к его телу, и она почувствовала, насколько сильно он возбужден.       — Еще.       Какаши замер от её слов. Его губы отстранились от её губ, и бережно, словно она была хрупким стеклом, он опустил её ноги на пол, убеждаясь, что она твердо стоит на ногах.       И всё закончилось так же быстро, как и началось. Стремительно, слишком стремительно Какаши снова увеличил дистанцию между ними. Его маска вернулась на место прежде, чем Сакура успела разобрать выражение его лица, но над ней его глаза были полны неподдельного ужаса.       — Я не должен был этого делать, — сказал он.       — Нет, — выдохнула она, но соглашалась она или нет, Сакура и сама не могла понять.       Дикая, безумная тоска всё еще горела в ней, затуманивая разум.       Взгляд Какаши потемнел, и он отвернулся.       — Это больше не повторится, — произнес он, и эти слова прозвучали как удушливая клятва, при этом он так и не посмотрел ей в глаза. — Обещаю.       Хотел того Какаши или нет, но он нанес сокрушительный удар в их матче. Сакуре не нужна была ревущая толпа, чтобы признать его победу — она и сама знала, что он выиграл, а она проиграла.       Она выскочила из раздевалки прежде, чем он успел снова на неё посмотреть.       Сакура развернулась и побежала, не заботясь о том, кто увидит её бегство. Она дождалась, пока окажется дома, и только когда серый утренний свет пополз по её подоконнику, она позволила слезам хлынуть из глаз.       Слезам скорби по всему, что потеряла Коноха. И по самой себе — не из-за того, что они с Какаши сделали, а из-за того, чего они так и не совершили.