Неожиданная правда

В комнате повисла тишина. Леон переглянулся с близнецами, как бы говоря «чтож, мы в одной лодке». Они одарили его понимающими взглядами. Всё это казалось затянувшейся шуткой и отчего-то хотелось, чтобы таковой и являлось. Жутко было осознавать, что по жизни их друга написали целую книгу. Телефон Оливера запищал, пришло новое сообщение. Бернадр: «Оли, милый, что там с ответами на тест?» Оливер сглотнул, желая проглотить ком тревоги, застрявший в горле. Оливер: «Прости, сейчас происходит какая-то жесть, пока что не могу» Он отключил телефон, наткнувшись на подозрительный взгляд Оливии. Конечно его зоркая сестра, иногда изображающая из себя его мать, знала всё. Куда ж без этого? Люмьер поймал взгляд Гедеона и головой качнул в сторону выхода, приглашая поговорить. Он отложил книгу на столик и встал, приближаясь к двери. Гедеон последовал за ним под хмурый взгляд Оскара. Люмьер открыл дверь, пропуская Гедеона вперед, как истинный джентльмен, а когда тот вышел и уже не мог их видеть, по-детски показал Оскару язык. Глупо? Да. Зато как приятно смотреть на гневную рожу Вотермила. Люмьер, довольный собой, последовал за Гедеоном. Дойдя до балкона, Уолдин достал из внутреннего кармана пиджака пачку хороших сигарет — их любимых — и протянул одну штучку Гедеону. Тот принял её с удовольствием. При стрессе и загруженности Хитклиф любил сбросить с себя эмоции курением. — Что думаешь об этом? — спросил Гедеон, выпуская дым изо рта. — Думаю, что Скэриэл — тёмная лошадка, которая ещё даст о себе знать, думаю, что просто дружбой Килл... Готье и Скэриэл не ограничатся, думаю... — Что? — перебил Люмьера Гедеон, заранее внутренне желая потушить сигарету о чьё-то запястье. — Говорю как есть. Твой со всеми замкнутый брат ведёт себя с этим полукровкой слишком свободно и раскованно, и этот незаметный флирт Скэриэла. — Мы с тобой общаемся так же. — отбрил его доводы Гедеон, только вот ситуацию лучше не сделал. — Ага, и целуемся мы тоже по-дружески? Точно и так же по-дружески трах...! Гедеон зажал рот Люмьера ладонью. — Да, по-дружески. Хитрющий взгляд Уолдина заранее ясно дал понять, что ситуацию слова Гедеона все ещё не улучшали. — А, то есть если Готье со Скэриэлом начнут тоже самое делать, то это тоже у них крепкая мужская дружба? — Люмьер нагло ухмыльнулся. Вот же гаденыш! — Даже не думай о таком. Заткнись. — становилось тошно от одной только мысли о его брате и... этом прости Господи. — А ты меня заткни. — Уолдин самодовольно прищурился. Ну и как тут не заткнуть?! Гедеон жадно впился своими губами в его. Сигарета отлетела куда-то в сторону. *** Уильям переглянулся с Яном. Оба выглядели настороженно и напряжённо. Оставлять детей одних в комнате и давать возможность обсудить всё, накручивая себя ещё больше и придумывая небылицы, им обоим не хотелось. Оскар вышел в туалет. Молча они решили отложить разговор на потом. Ещё не хватало чтобы дети запаниковали. Вскоре вернулся Вотермил. Он хмуро выглядел и явно был чем-то сильно недаволен. Поджатые губы, напряжённые плечи, нахмуренные брови. За ним подтянулись уже более расслабленные Люмьер и Гедеон. Уильям решил не думать, чем там эти двое занимались, чтобы так быстро снять стресс и панику. — Да буду я, буду! — почти прокричал в трубку Хантер Брум, заваливаясь в комнату и хлопая дверью. Он сбросил звонок и оглядел присутствующих более спокойным взглядом. — Мне нужно работать, дальше читайте без меня. Оливия, доченька, расскажешь мне потом самое важное, хорошо? Оливия улыбнулась, покивала головой и сделала фирменное хлоп-хлоп ресничками. Конечно, она нагло врала. Нечьи секреты она не раскроет отцу, да и свои тем более. Мистеру Бруму этого знать не обязательно. *** — Кто дальше читает? — Люмьер показательно поднял книгу. — Давайте я. — Леон поднялся, взял книгу у Люмьера, немного поразглядывал обложку — интересно же — сел на место и принялся за чтение. — Кхм, Кхм. Глава вторая. Иногда Скэриэл пропадал на неделю и каждый раз объяснял это тем, что уезжал сдавать контрольные и проверочные в школе. Люмьер хмыкнул. Он не исключал такой вариант, но и за правду его пока что не брал. Слишком уж этот полукровка ненадёжный. Люмьер решил не брать его слова за чистую монету. Я не знал, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было причин усомниться в его словах. В те дни, когда Скэр не заявлялся ко мне домой без приглашения днём или ночью – даже я сам долгое время привыкал к его внезапным визитам, – я усиленно занимался учёбой. На книги, по которым нужно было написать эссе, тесты по языкам, практические уроки по тёмной материи и масштабные проекты по истории уходило всё моё время. Уильям гордо улыбнулся. Его радовало, что Готье и сам знает и понимает, что учеба это важно и ей нужно уделять много времени и сил, чтобы добиться результатов. Бывает и такое, что детей нужно силком затаскивать за учебный стол и буквально над душой стоять, чтобы те взялись за уроки. Уильяму определённо несказанно повезло с его ответственными сыновьями и он надеется, что Габриэлла в будущем возьмёт пример со старших братьев. Отец уехал в другую страну на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому я привык и не обращал на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечал смену времени суток. Если бы не Сильвия, напоминавшая мне о завтраке или ужине, я мог бы сидеть голодным в своей комнате несколько дней. — Гедеон, если будешь дома, пожалуйста проследи за этим. — обратился к сыну Уильям, на что получил кивок. Они оба, конечно, доверяли Сильвии, но у этой женщины-пчёлки итак очень много забот. Часть с тем, что Готье так безответственно относится к себе Люмьеру не понравилась. Наследнику престола нужно хорошо о себе заботиться, чтобы суметь заботиться о подданных. Он вернулся к внимательному слушанию, зная, что уж Гедеон за своим младшим братом точно приглядит. А Уолдин ему в этом поможет (даже если Гедеон будет сопротивляться). Гедеон с утра и до вечера был занят чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставал рано, а возвращался, когда я видел десятый сон. Иногда мне казалось, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. — Это не так. — покачал головой Гедеон, испепеляя книгу взглядом. Господи, он и правда очень занят, то, что вертится у Готье в голове — просто картинка со стороны. Но всё-таки где-то на подкорке сознания Гедеон чирканул, что нужно почаще банально сидеть с братом за одним столом. Он не переломится. В доме оставались прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями. Любовь к балету досталась ей от мамы. Вот так незаметно и плавно тема от Уильяма и Гедеона перешла к... Грейс Хитклиф. Уильям нежно и горестно улыбнулся, погружаясь в воспоминания о жене. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Гедеон по-доброму закатил глаза, но мягко улыбнулся. Мама была мила со всеми. Была. Мама посещала все выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Да, Грейс была отличной матерью для своих детей. Мягкая, нежная, тёплая, улыбчивая и жизнерадостная Грейс. Уильям вспомнил её постоянные упрёки, хотя те и были добродушными и скорее походили на советы: «Уилл, милый, тебе нужно как-нибудь сходить на выступление Габи, наша доченька такая умница!» «Уильям, я отправила тебе видео с награждения в Лицее, милый, Гедеон получил золотую медаль за первое место в Олимпиаде по истории.» «Уилл, у Готье мероприятие в Лицее, пошли сходим вместе, ещё и Габи с Гедеоном захватим, пойдём всей семьёй?» К собственному сожалению ни одному совету жены Уильям не последовал. Вот теперь её не стало, и они всей семьёй так никуда и не сходили. Я видел только пять выступлений сестры; иногда болел, иногда был по уши в домашних заданиях, но чаще просто находил уважительные причины, чтобы избежать похода в балетную школу. Я не испытывал такого, как хотелось маме, восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. Я засыпал в первые десять минут и постоянно боялся, что упаду со своего места в проход. Мама всегда тактично и незаметно будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползал с неудобного сиденья, когда начинал говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялась сестра. Оливер прыснул со смеха. — Готье разговаривает во сне? — уточнил он с хитрой улыбкой, которая явно означала, что он ещё подначит друга это такую особенность. — Ещё как. — кивнул Гедеон. — Однажды начал цитировать стихи Джорджа Оруэлла. Люмьер не удержался и засмеялся на пару с Оливером. — Это который «Священником я мог бы стать Две сотни лет назад. Пугал бы адом прихожан, Имел бы дом и сад. Но в злое время я рожден, Где райской нет красы»? — Он самый. — кивнул Гедеон, стараясь опустить уголки губ и прогоняя воспоминания о том, как Готье начал бормотать строчки другого стиха этого же поэта прямо посреди выступления какой-то маленькой девочки с ободком в виде лебедя. Неловко тогда вышло, Готье проснулся с громким храпом, который разнесся на весь зал, мама прикрывала лицо рукой, хотя Гедеон знал, что она это не от стыда, а от смеха. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получал болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. Правильно, нечего спать во время выступлений сестры. Правда Гедеон умолчал, что когда был младше, то не будил Готье, слишком уж смешно было слушать сонные щебетания маленького брата. В том возрасте Гедеон и сам от скуки помирал на балете, а так у него под рукой собственный развлекатель. Готье выспался, Гедеон не заскучал, все в плюсе (кроме мамы). Оливер хмыкнул, да уж, не хотелось бы ему заснуть рядом с Гедеоном Хитклифом. Интересно, выдержал бы он сам постоянные посещения балетных выступлений, при этом ни разу не заснув? Да кого он обманывает, нет конечно. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами. Уильям улыбнулся, вспоминая слова Грейс перед первой из таких вечеринок: «Габи сказала, что ей тяжело даётся сдружиться с девочками из балетной школы. Уилл, милый, нужно организовать небольшой праздник... Ну, встречу. Дети пообщаются в неформальной обстановке, Габи будет так рада!» Грейс и вправду была самой лучшей мамой. – Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женской одежды. Оливер хихикнул. Господи, как же он был рад погрузиться в такие мысли друга и слушать этот великолепный «Готьевский» юмор. Оливия рядом явно поняла, что так развеселило брата. Наверняка, окажись Оливер на такой вечеринке тоже стал бы развлекать себя мыслями о подтруниваниях гостей. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. Оливия для себя решила, что хотела бы побывать на подобной вечеринке. Она бы вписалась. Каждый раз я вспоминал эту балетную вакханалию с содроганием, стоило маме заговорить об очередной вечеринке после выступления. Сразу принимался лихорадочно подбирать вескую причину, чтобы улизнуть с этого праздника жизни, и, на удивление, у меня это выходило. Гедеон вздохнул. Это не Готье был гениальным выдумщиком отговорок, это мама понимала, что её ребенку неинтересно и не хотела быть навязчивой. Именно поэтому он всегда старался посещать любые мероприятия, куда мама звала его, откладывал уроки, дела, практику и шёл с ней. Ему всегда хотелось дёрнуть и Готье, мол, имей совесть, пошли. Только вот мама была против того, чтобы «тащить его куда-то через не хочу». Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэлла. Леон удивлённо вскинул брови. Он всегда отмечал, что имена детей Хитклифов чем-то похожи, но понял только сейчас. — Ого... — он посмотрел в сторону Мистера Хитклифа, но тут же стыдливо отвёл взгляд. — Это... Очень мило. — улыбнулась Оливия. Эх, вот это любовь, вот это романтика! Как в книжках, только... конец грустный. Ян улыбнулся. Он вспомнил, как впервые Уильям озвучил ему имя своего первого ребёнка — Гедеона, —и с какой гордостью говорил: «Если у нас родятся ещё дети, я так же назову их всех в честь Грейс» И ведь не соврал. Ян не мог перестать теплить воспоминания о том радостном, счастливом, живом Уильяме Хитклифе до смерти любимой жены. «У нас родится дочка! Девочка! Мы хотим назвать её Габриэллой, Грейс ругает меня, говорит, что я перебарщиваю с именами детей, но я то знаю, что это она от смущения — все три ребёнка и в её честь.» А ещё Ян прекрасно помнил того, совсем молодого Уильяма — тогда ещё по кличке Уилли — который запал на красивую девушку из дома Венериан и бегал за ней как мальчишка. «Она живёт совсем низко, её общежитие на первом этаже. Подсадите меня, ладно, а я ей цветы передам?» И пока Хантер с Лукианом поддерживали Уильяма за ноги, этот принц на белом коне таял перед своей любимой и протягивал ей букет. Потом уже, когда Ян слушал эту историю от друзей, он понял, что это у этих двоих навсегда. Их трое детей тому подтверждение. Если бы я не был свидетелем того, как отец проявляет любовь к маме, не поверил бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая»; когда возвращался домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Уильяму стало дурно. Знал бы Готье, что при всём при этом он изменил Грейс... Разочаровался бы в нем окончательно и был бы прав. Как, просто как он мог изменить этой невероятной женщине?! Почему в тот злополучный день решил, что напиться это — хорошая идея? Неужели похоть и алкоголь оказались сильнее его любви к милой Грейс...? Неужели его клятвы «Всегда буду хранить верность и никогда не предам» были пустым звуком? Стало мерзко от себя самого. И ведь Грейс простила его...! Она смотрела на него глазами, в которых плескались боль, разочарование и принятие. Потом Грейс взяла его за руку, вложила его руку в свою и прошептала тихо-тихо: «Я не сержусь на тебя, Уилл. Я прощаю тебя, милый» А после улыбнулась. Уильям не заслуживал такую невероятную жену. Он не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты цветов на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти собрания после балетных выступлений. Гедеон не мог скрыть тёплую, едва заметную улыбку — слишком проникся этими строчками. Каким же замечательным было его детство. Родители, любящие друг друга всеми сердем и душой, любимые младший брат и сестра. Он помнил время, когда мама ещё была жива и не сбита с ног болезнью. « — Мама, мама, Готье опять где-то спрятался, я не знаю, где! — капризничал Гедеон, когда братик опять явно побеждал его в прятках. — Ох, Гедеон, ну я даже не знаю, где может прятаться этот проказник. — наигранно серьёзным тоном говорила мама, а сама улыбалась и незаметно показывала на шкаф у себя за спиной. Гедеон хитро лыбился на такую поблажку и бежал разоблачать маленького Готье, а когда тот топал ножкой по полу, негодуя от того, что его нашли, мама мягко улыбалась и давала ему утешительный приз — печенье.» В то время как отец почти не проявлял отцовских чувств ко мне или Гедеону, он компенсировал свою сухость, балуя маму и Габриэллу. Им любви доставалось с лихвой. Отец не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать детский лепет. Обычно мы с Гедеоном, если нам случалось вместе застать эти телячьи нежности, изображали глухих и слепых, как будто не происходило перед нами что-то из разряда «необъяснимо, но факт». Уильям не смотрел на Гедеона — слишком стыдно. Он уже извинялся перед ним, несколько минут распинался о том, как ему жаль и на самом деле был очень искреннен. Потом он просто обнял сына и то, что тот воспринял это как что-то из ряда «ого, вот это да, а так возможно, или это сон?» окончательно доказало Уиьяму что отец для своих сыновей он некудышный. Только вот Готье свои заслуженные извинения так и не получил — Уильям вправду не знал, с какой стороны подступиться к нему. Нужно было исправлять это. Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем позабыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал),... Ян сдержал смешок, но на заметку взял, уж нужно подначить как-нибудь Уильяма. Остальные мысли Готье он предпочёл пропустить мимо ушей — не его это дело — чужие семейные проблемы. ... Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что ему очень не хочется присутствовать при этой сцене. В такие минуты я понимал, что чувствует брат, и где-то в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные. Гедеон сжал губы. Готье хотел, чтоб он был для него братом? Хотел быть не такими отстраненными друг от друга? Он не знал... Ему казалось, что все по плану, что Готье не теплит в душе надежду на братские отношения и вообще забил на Гедеона. А оказалось... Мама. Люмьер сглотнул и сделал глубокий вдох — жалкая попытка дать Гедеону время настроиться на тяжелый момент. Она заболела и умерла, когда Габи было шесть лет. За год мама из весёлой и энергичной женщины превратилась в немощную и замкнутую. Оскар нашёл в себе силы посмотреть на Гедеона. Тот не показывал эмоций, но Оскар знал, что ему больно вспоминать это. Он сам с ужасом прокручил в голове тот звонок от Гедеона несколько лет назад. « — Оскар... Она... Она.. Мама..! — Гедеон захлебывался собственными рыданиями, в трубке раздавались звуки глухих ударов — Гедеон бил кулаком о стену.» Оскар тогда примчался, забив на все дела и обязанности. Он нашёл Гедеона в ужасном состоянии: Хитклиф свернулся клубочком в углу собственной комнаты, зажмурив глаза и закрыв руками уши. Костяшки его левой руки кровоточили. Оскар в тот день остался рядом с ним: он бережно перебинтовал руку, а потом просто обнял Гедеона, позволяя ему вцепиться в его рубашку, прижаться и выплеснуть эмоции. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Уильяму совсем не хотелось вспоминать этот кошмар. Слова доктора тогда стали для него приговором. Ноги тогда не выдержали и он рухнул на стул в кабинете врача, поражённо глядя на мужчину. Нет, нет нет, его жена не может умереть! Не его милая Грейс! На обратной дороге Грейс прильнула к нему, как делала в самый тяжёлые моменты жизни, а Уильям взял её руку в свою, сжимая крепко и нежно одновременно. Лицом он уткнулся в макушку жены, совсем не обращая внимания на водителя. Следующие дни были адом на Земле. Грейс буквально растворялась. Его цветная, жизнерадостная жена за считанные дни теряла и цвета и жизнь. Она не могла удержать в руках что-то тяжелее палочки от мороженого, да и в целом была настолько слаба, что даже не могла сжать руку. Уильям ухаживал за Грейс, был рядом любую свободную секунду. Он ободряюще улыбался ей, а когда она не видела горько плакал. Он читал ей её любимые произведения, укрывал одеялом, нежно целовал в лоб и гладил по волосам. Отдельным ужасом было сообщить детям, что их любимая мама умирает. Гедеон тогда остолбенел, а потом заперся в комнате. Уильям не видел сына сутки, а потом однажды утром застал его за завтраком с красными опухшими от слез глазами. Кажется, та картина сломленного Гедеона в тот день что-то в нем сломала. Готье пялился на отца, словно не верил, что ещё неделя-две и мамы правда не станет. Что её плохое самочувствие это не временная слабость, не магнитные бури, не утомление, а предвестник смерти. Уильям не смог долго смотреть на него. Габи сначала склонила голову в бок, нахмурилась. Серьёзность ситуации дошла до неё не сразу. А когда, наконец, она всё поняла, то разрыдалась и кинулась к маме в комнату, чтобы крепко обнять и проплакать с ней в обнимку ещё пару часов. Габриэлла в те дни стала сама не своя. Уильям помнит первый раз, когда Габи прибежала в комнату к Грейс с паникой на лице и прижалась ушком к её груди, проверяя, бьётся ли сердце. Эта картина навсегда останется в памяти Уильяма и будет сниться ему в самых страшных кошмарах. То, как его маленькая, не видевшая смерти и страха дочка в слезах подскакивала со своей кровати, чтобы проверить, жива ли мама, никогда не отпустит Уильяма. Он помнит утро, когда понял, что Грейс мертва. Помнит, как судорожно пытался нащупать пульс и не находил его. Помнит, как в последний раз поцеловал её холодный лоб, роняя слезы на бледную кожу. Габриэлла постоянно плакала, сделалась нервной и пугливой. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Оливия ахнула. Господи, какой же ужас и стресс для ребёнка! — Господи... — прошептала она. Габриэлла — эта маленькая, весёлая, жизнерадостная девочка, — пережила такой кошмар, что становилось страшно. Оливер в поддержку положил руку на плечо сестры. Сам он весь сник и опустил глаза в пол. Ян нервно поглядывал на Уильяма, гадая, не понадобится ли другу и его сыну время на передышку. Наверняка понадобится. Уж минутка, чтобы прийти в себя точно не помешает. Гедеон учился на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Люмьер несмотря на постоянные запреты Гедеона на тактильность на людях взял Гедеона за руку и крепко сжал. Гедеон посмотрел на него затравленным взглядом и руку не отдернул, наоборот, сжимая крепче, проявляя редкую для себя уязвимость. Уолдин очень гордился своим другом. Он не мог перестать восхищаться силой (не физической) и упорством Гедеона. Люмьер хорошо запомнил собственные эмоции, когда там — в Пажеском Корпусе — узнал о смерти Грейс Хитклиф. Он не мог связаться с Гедеоном, не мог приехать, не мог поддержать и показать — вот он я, рядом, с тобой. Он просто надеялся, что Гедеон справится, что он будет не один. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Гедеон был слишком измотан последними абзацами, чтобы злиться. Да в те дни ему нахрен не нужен был Совет старейшин. Всё, что он это хотел это — отвлечься. Он пахал как проклятый, не желая оставлять себе время на раздумия о смерти матери. Только это и смогло его спасти. Я же просто не мог поверить в болезнь мамы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застрял на стадии отрицания, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости. Отец всегда предпочитал торги. Он надеялся, что откупится от болезни мамы, – постоянно искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Отец привык решать все проблемы с помощью денег. Уильям сжал побелевшие губы. Это звучало странно. Так, будто всё, что волновало его во время болезни жены это — деньги. На самом же деле он тогда был в диком отчаянии и был готов нанять любых врачей, достать из-под земли самых лучших и опытных, лишь бы Грейс была жива. Мне было четырнадцать, когда мама умерла. Леон сделал голубой вдох, прежде чем нашёл в себе силы продолжить читать. Его одалело необъяснимое желание поскорее увидеть Готье и крепко-крепко его обнять. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. В тот день я сломал два зонта, промок до нитки и затем полмесяца пролежал с температурой. «Отвратительное время» — с сожалением подумал Оливер. Неделю жить на иголках, постоянно ожидая смерти матери, потом смерть, похороны в ужасную погоду и болезнь. Всё тогда складывалось как нельзя ужасно. Оливер невольно представил, как Готье лежит в своей постели с температурой, укутанный в одеяло, и не может не думать о смерти матери. Не может отвлечься, потому что еле волочит ноги. Кошмар. Я ничего не помню о похоронах, кроме ужасной погоды. Как будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорил священник, гости, что говорили отец или Гедеон. Гедеон облегченно выдохнул. Отчасти он был вправду рад, что Готье ничего не запомнил. То были ужасные, наполненные болью, слезами и истериками дни, которые лучше не сохранять в памяти. Пришёл в себя, только когда выздоровел и понял, что спальня мамы пустует. Её больше не было. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. От Яна не ускользнуло то, как на секунду зажмурился Уильям, отгоняя пелену эмоций, застеляющую глаза. Именно сейчас Уильяму так не хватало Лукиана. Лука всегда знал, как поддержать, как утешить. Он бы положил руку ему на плечо, нашёл правильные, нужные слова. В итоге Уильям потерял и любимую жену и лучшего друга. Я стал жалеть о каждой упущенной возможности провести время с ней. Она просила вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотел и врал, что буду занят (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ей помогала прислуга, но теперь я понимал, что мама просто хотела побыть со мной. Она просила прийти на очередное выступление Габриэллы, а я говорил, что у меня полно уроков. — Ох... — Оливия вздохнула. Готье... Надо же. — Он жалеет. — с грустью заметил Леон, оторвавшись он книги. С каждой строчкой обнять Готье хотелось все сильнее. Уильям с Гедеоном невольно переглянулись. Казалось, жалеет вся семья. Уильям каждый раз думал о том, сколько времени уделял работе, думал, что мог бы провести это время с женой, жалел, что игнорировал её просьбы проводить больше времени всей семьёй. Жалел, что изменил... Гедеон не мог перестать считать, сколько времени потратил на учёбу. Не мог перестать вспоминать мамино «Гедеон, мальчик мой, отвлекись от учёбы, отдохни. Может, хочешь со мной фильм посмотреть?». А он в тот день только об учёбе и думал. И вот теперь мамы нет, а он стабильно каждый месяц пересматривает тот фильм, который она хотела с ним посмотреть. И Готье, как выяснилось, тоже жалеет. Гедеон на собственном опыте знал, насколько это ужасное чувство — сожаление — и очень не хотел, чтобы его испытывал брат. Но, конечно, он понимал, что это невозможно. Ни он, ни отец, ни Готье никогда не смогут отпустить это. Она подарила мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунул в самую бездну шкафа. Я никогда не носил этот её подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милый, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я мог хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова б не отвалилась, а маме было бы приятно. Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. — Готье же сейчас носит какой-то шарф. Может, это он и есть? — спросила Оливия. — Да, точно, такой с зелёными крапинками. — Леон вспомнил, что его друг и вправду стал часто надевать тот шарф, даже если он совсем не подходил к остальной одежде. Уильям улыбнулся. Он и сам заметил, что Готье носит шарф, подаренный Грейс. Когда он первый раз увидел это, на сердце потеплело. Мамы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психовала из-за балета (после тяжёлой утраты она вовсе не хотела заниматься танцами), отец не закрывал на ключ спальню мамы, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. Возможно, на чтение Леона повлияло его шикарное умение играть, передавать чувства героев и персонажей. Его голос пробирал до дрожи при подобных моментах в книге. Он так хорошо передавал эмоции Готье, что Оливии пришлось смахнуть слезу. Когда тоска по ней достигла апогея, в наш район переехал Скэриэл Лоу. — А вот и наш полукровка. — Люмьер с азартом потёр ладони. — Почему вы так подозрительно к нему относитесь? — спросил Оливер, не в первый раз обращая внимание на подобное поведение со стороны Уолдина. — Большой опыт в таких людях, как Скэриэл Лоу. — Но Скэр хороший человек. — поспорил Оливер, желая защитить друга. — А может хороший лжец. Кто знает. — Уолдин театрально задумался, постучав по подбородку указательным пальцем. Оливер хотел возразить что-то ещё, но Оливия ткнула острым ногтем ему в спину и он ойкнул. Вот зараза! — Давайте лучше узнаем правду в процессе чтения и не будем строить догадог. — впервые за долгое время подал голос Ян Кагер. Уильям облегченно вздохнул — как хорошо, что хоть кто-то это озвучил. — Читай дальше, Леон. Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Уильям с Яном переглянулись. Ну нет, не надо. Они итак намучались в то время, когда Ромус кипел об этом, когда каждая чистокровная семья проверяла своих работников вдоль и поперёк, когда взрослые держали детей как можно дальше от любых полукровок. Брр. Для них, как людей так или иначе причастных к порядку и законам, это был просто ад. Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. Младшие переглянулись, поджав губы и вспоминая, как же паниковали тогда взрослые. Да и они тоже, если быть честными. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Яна аж передёрнуло от воспоминаний. Он, будучи офицером полиции, пахал тогда как проклятый. Ни секунды покоя, он приходил домой, валился на кровать прямо в форме, отсыпался и снова шёл на работу. Как же он тогда проклинал этих переносчиков. Леон не упустил из виду состояние дяди. Он сам вспоминал то время с тревогой. Кагер тогда так боялся, что из-за постоянных тревоги, стресса, недосыпа и нестабильного питания у его дяди появятся проблемы со здоровьем. Поэтому сам он тогда старался создавать как можно меньше проблем: идеально учился, не обращался к дяде за помощью ни с чем, исправно ходил на тренировки, сам разбирался с водителями, отдавал приказы прислуге (в основном приказы позаботиться о Мистере Кагере). Так писали в газетах, но мне слабо верилось. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышал, то за ужином спросил отца о группировке, но тот хмуро окинул меня взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. Сейчас-то Уильям понимал, что прокатило это чудом и лучше так больше не делать. Ему просто повезло, что после такого ответа Готье с его любопытством не попытался сам нарыть ещё больше информации каким-нибудь опасным способом. Нужно было объяснить Готье, что, да как, не в подробностях, конечно, но в общих чертах. Успокоить, рассказать, как себя обезопасить. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. Такие аресты Ян Кагер тоже вспоминал с содроганием. До сих пор на руке огромный шрам от ножа — провальной попытки низшего отбиться и убежать. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я был уверен, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. Ян плотно сжал губы. Каждого не отследишь всем не запретишь. Конечно, невозможно проконтролировать каждого полукровку или низшего с их-то подходами. Уильям нахмурился. Зачем вообще Скэриэлу показывать такое Готье? Господи, он поседеет. — Скэриэл смышленный и ловкий, может это только для него легко? — уточнил Оливер. — Не думаю. Мы и сами нередко замечаем подобные нарушения. Очень трудно уследить за каждым, кто пытается нарушить правила, когда таких десятки на дню. — объяснил Мистер Кагер. Оливер кивнул. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике». «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». Мама умерла от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену директора государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. Уильям разгневанно сжал кулаки. Ох, как же ему тогда (да и сейчас) хотелось послать к чертям чистокровные приличия и наорать на тех придурков, разозлиться, ударить, снести к чертям собачим их аппаратуру и укрыть детей от наглых журналюг. — Какие же! — разозлился Оливер, но правила о приличном лексиконе придержался (тем более при взрослых). — Это точно, те ещё гаденыши. — а вот Оскар в выражения не стеснялся. Он тогда смотрел на ажиотаж вокруг семьи Хитклифов, видел, как это давило на Гедеона. Мерзкие люди эти папарацци. — У таких людей нет ни приличия ни морали. — кивнул Леон, покрепче сжимая книгу в руках. Какими нужно быть людьми, чтобы сутками поджидать у дома запуганного плачущего ребёнка? В основном преследовали отца и старшего брата, так как они чаще меня выходили на улицу. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакала. Гедеон стиснул челюсти и сжал рукой подлокотник дивана. Габриэлла в то время и так выходила из дома только на занятия балета, но Гедеону казалось, что этого слишком много. Слишком опасно для Габи. Отец наказал Кевину не отпускать меня никуда и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то мог уйти один). Но однажды добрались и до меня. — Когда это такое было? — хмуро спросил Уильям. Он не помнил ни одного заголовка, ни одной статьи и ни одной фотографии. — Я тоже не помню. — Гедеон судорожно прокручивал в голове все новости, где мелькала их фамилия в то время, но не помнил ни одной, где был Готье. Да, он часто мелькал, но чтоб журналисты прямо нарвались на него и могли выцепить, такого не было. — Может у кого-то все-таки проснулась совесть и они не опубликовали это? — предположил Леон. Глупо надеяться на человечность таких людей, но всё же. — Очень вряд-ли. — ответил Люмьер. Он то как раз на человечность никогда не надеялся. Я отправился в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Я и так затянул с этим заданием, потому что никак не мог взяться за учебу после похорон. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, господин Готье, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» — Что он творит. — прошипел Уильям. То есть он строго-настрого приказывает Кевину не отходить от Готье ни на шаг, а Кевин вместо этого отправляет Готье одного потому что его «тошнит от современного исскуства». Уильям уволил Кевина не зря, теперь он понял это точно. Гедеон тоже нахмурился на такие действия водителя. А не много ли Кевин на себя берет? Что это за хрень? Конечно, я согласился: во‐первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во‐вторых, я хотел не спеша в одиночестве пройтись по галерее. Когда на улице стемнело, я вышел из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это был невысокий, худой мужчина. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Я никогда прежде не видел его. Журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома. Он защёлкал фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, мужчина торопливо заговорил, продолжая фотографировать. – Мистер Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? — Вот ушлепок. — процедил сквозь стиснутые зубы Оскар. Кем, просто кем нужно быть чтобы так напасть на четырнадцатилетнего подростка?! Я прикрыл глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулся и забежал обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана, преградив ему дорогу. Он продолжал, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Мистер Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» Ох, скольких же усилий стоило Гедеону прямо сейчас не пойти искать этого недо-журналиста. Ну ничего, вот сейчас они дочитают и Гедеон этого сукина сына из-под земли достанет. Все, что останавливало его сейчас это — желание дочитать книги и сила духа (и рука Люмьера). Оливер сжимал кулаки. Что за черт, каким... каким нужно быть чтобы так бесцеремонно требовать ответов от подростка буквально через полгода после смерти его матери?! Я был так ошарашен и испуган, что попятился. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнал о них из новостей о звёздах, когда наткнулся на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот один из этих надоедливых репортёров подловил меня. Успокоился я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Затем выхватил телефон и на ходу написал сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевином по эсэмэс показалось мне подарком небес. Впервые я был рад, что мы с ним не слишком сблизились и мне не придётся пересказывать ему все детали столкновения. Я прошел вперёд и ещё раз завернул за угол, но тут услышал голос администратора музея: «Мистер Хитклиф, постойте!» – и ринулся к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялся, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы и утверждения. «Моя мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторял я про себя, как мантру, пока, словно обезумевший, бежал вперёд. Уильям пообещал себе разрушить карьеру этого выродка сразу, как только они дочитают главу. Ему было плевать, влиятелен ли этот журналюга, важен ли. Он довёл его сына едва ли не до истерики и теперь поплатится за это. Леон определённо поверил, что карма все-таки существует и именно поэтому ему дали читать эту главу. Наказать за все плохое. Иначе он никак не может объяснить, почему ему приходится читать мучения друга. Я чуть было не врезался в железную дверь, в последний момент опомнился и остановился, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышал так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. — Это... плохо. — заключила Оливия. — Похоже на начало панической атаки. — кивнул Леон, сам прекрасно знакомый с ними. Ужасное чувство. — Может поэтому статей нигде и нет? — предположил Оскар. — довели ребёнка до панической атаки, может им самим такое не выгодно публиковать? Люмьер одарил Вотермила взглядом а-ля «ты тупой, да?» и отвернулся, усмехнувшись. — Не думаю. Они бы как-то выкрутились, но обязательно опубликовали бы. Такая сенсация ведь. — лицо Мистера Хитклифа нужно было просто видеть. Такое потом будет в кошмарах сниться. Его ребёнка! До панической атаки! Какой-то отбитый журналюга! Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутился на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидал тот самый журналист. Я замер в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получил сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошёл к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знал, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. – Мистер Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. Чтож, зря он это сказал. Теперь его карьере —если не жизни — суждено разрушиться без остатка. — Я запомню. — пообещал Гедеон. Уж он то запомнит, да ещё как запомнит. Я опомниться не успел, как он крепко схватил меня за руку. Я закричал и, кажется, стал биться в истерике. Нет, всё-таки одной карьерой Уильям не обойдётся. Он разрушит жизнь. Гедеон подумал, что активно поможет в этом отцу. Сейчас я понимаю, что выглядел, мягко говоря, так, будто у меня начался припадок. Возможно, мне стоило обратиться к психиатру после всего произошедшего. Кажется, мои крики напугали даже журналиста. Он отпустил меня, но продолжал что-то говорить и вытащил из кармана куртки диктофон. – Мистер Хитклиф, я… – А-А-А! – Я правда орал так, словно надеялся, что все сбегутся сюда и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. Леон был по натуре чудесным артистом, чтецом, как выяснилось, тоже замечательным, так что он закричал от души. Не так громко, конечно. В конце концов Готье тоже в доме. Но все равно очень реалистично. Оливер почему-то восхищался этой частью Леона. Такой красивый, пластичный, артистичный... Так, Оливер, соберись! И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэдди и сбил его – я ошарашенно заткнулся. Журналист с грохотом рухнул на асфальт. Диктофон выпал из его рук. Парень, мой ровесник, отбросил велосипед и со всей силы пнул диктофон в стену. — Ого. — у Оливера определённо появился кумир, осталось выяснить, кто это. Были правда у него догадки. И от этого становилось только лучше (и романтичнее). — Да, вовремя. — кивнул Леон. Ему не терпелось узнать имя этого героя. Хотелось сказать ему «спасибо». – Сукин сын! – прокричал Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся с осторожностью собирать обломки. Люмьер хмыкнул. Раз статья не вышла, значит карте памяти кердык. Кем бы ни был этот парень (у Люмьера к сожалению или к счастью были догадки), он явно знал, что делал. – Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Парень действительно выглядел виноватым. Я даже на секунду поверил в его представление. Он повернулся ко мне: – Чего встал как вкопанный? Бежим. Оливер хихикнул. Ловко. — Молодец парень, смышленно. — скупо улыбнулся Мистер Кагер. И проучил, и выход статьи предотвратил, и роль отыграл. Отлично, что ещё нужно-то? Незнакомец подтолкнул меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэдди мог погнаться следом. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не был рад ему, как сейчас. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги и держащего в руках обломки диктофона журналиста, затем на нас и проговорил: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… Оливер с Люмьером прыснули со смеха. Велосипед, серьёзно? — Точно, самое важное-то забыл. — хихикал Оливер. – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин. Я первым ринулся в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметил, как мой спаситель мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёс парень, обращаясь к водителю. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас господина Готье. Ты заслужил по меньшей мере ужин. — Что он себе позволяет. — недовольство явно сквозило в голосе Уильяма. Какого черта водитель — прислуга — решает, кого везти в их дом и угощать ужином?! — И вправду нагло. — нахмурился Ян. Что за непозволительное поведение? Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут и мчаться домой. Так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. Оглядываясь на Фрэдди, который громко ругался и пытался починить диктофон, я решил ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залился краской и отвернулся. Хотелось верить, что я не выглядел уж слишком жалким. «Да что ты, Готи! Ты был как побитый щенок, которого оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железный!» — О, это все же Скэриэл! — Оливер, в отличии от взрослых, открыто радовался такому повороту событий. Все больше это походило на один из его любимых фанфиков. Правда дальше там невероятно горячая постельная сцена должна быть... — Кто б в нем сомневался. — протянул Люмьер, явно тоже предвидящий появление Лоу. Ещё он обратил внимание на это «моё сердце не могло устоять». Вот и скажите ему, что эти двое не зайдут дальше друзей! Оставалось только надеяться, что в реальности они ещё не зашли и придумать, как отвадить полукровку от наследного принца. — Вот тебе и знакомство в библиотеке. — закатил глаза Гедеон. Конечно, ни он, ни отец, ни даже прислуга не поверили в этот бред, так что надежд не теплили. Не удержала смешок даже Оливия, что уж говорить об Оливере и Люмьере. Библиотека?! Серьёзно? Кто в это поверит? «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовался, что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. Я, не поворачиваясь, тихо произнёс: – Меня зовут Готье Хитклиф, я чистокровный. – Впервые полукровка ехал со мной на заднем сиденье. – Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я это увидел боковым зрением) и затем обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. Я ужинал со Скэриэлом в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. Уильям вспомнил, в какое бешенство пришёл на следующий день, когда Сильвия пришла к нему в кабинет со словами «Господин Уильям, Господин Готье вчера ужинал с неким полукровкой». Ох, как он бушевал. «Конечно, было неловко. Я думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!» Я попросил Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы. Ну вот опять Уильям удостоверился, что к лучшему уволил этого наглого полукровку. Ситуация серьёзная, могла принести много проблем, а этот... Господи, дай Уильяму терпения. Кевин относил себя к тем, кто может решать, что нужно и не нужно знать его работодателю, а Уильям относил его обратно. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда был Скэриэл. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. В первое время я опасался его, не знал, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я понял, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. Гедеон уловил этот акцент на одиночество Готье. Камень в их огород. Гедеон метался между «Я правильно поступил, отстранившись от Готье, мы не привяжемся друг к другу, я не избалую его любовью, он вырастет достойным императором» и «Я оставил собственного брата одного, вот же дурак!». Золотой середины Гедеон не находил. Оливия поджала губы, переглянувшись с Леоном и Оливером. Насколько же всё-таки одинок был Готье до знакомства со Скэриэлом. Когда дружба со Скэриэлом стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомился с ним в библиотеке, когда готовился к защите проекта в лицее. Это заставило Оливера снова засмеяться. Скэриэлу эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». Вспоминая, насколько Скэриэл начитанный, умный и прошаренный во многих сферах, Леон в голове отрицал слова Лоу. Хотя, если говорить именно про внешний вид... К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказал легенду о знакомстве со Скэром, Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдал остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Скэриэл Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулся?» – крупными буквами читалось на его лице. Скажу только, что я бы не удивился, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу. Уильям вдохнул, выдохнул. Ещё раз. Вдохнул, выдохнул. Нужно будет поговорить с Готье. Обязательно. Он строгий, требовательный, занятой тип, но своих детей он искренне любит всем сердцем. То, что Готье оступился и сдружился с этим полукровкой не значит, что Уильям любит его меньше. Нет, нет конечно. — Это конец второй главы. — сказал Леон в тишину. — Сделаем перерыв. — решил Мистер Хитклиф, взял телефон и вышел из комнаты, параллельно набирая чей-то номер.