Ллцзарисовки.

«Я люблю того, кто не придёт.» Лололошка смотрел на мёртвый горизонт, растворяющийся в серой дымке. Здесь всё давно застыло. Время больше не текло вперёд, оно медленно осыпалось пеплом на руины мира, в котором не осталось никого, кроме него самого. Иногда ему казалось, что где-то там, за пределами этой пустоты, Джон всё ещё ищет его. Переворачивает одну реальность за другой, спорит с законами времени, упрямо отказывается признавать поражение. Когда-то Лололошка не сомневался бы в этом ни на секунду. Джон всегда находил выход. Какими бы безнадёжными ни выглядели обстоятельства, каким бы невозможным ни казалось решение, он всё равно шёл вперёд, будто сама вселенная рано или поздно обязана была уступить его упрямству. Но недели одиночества разъедали даже самые крепкие убеждения. «Кто не сядет пить чай за одним столом, кто никогда, никогда не приходил в мой дом.» Память странно выбирала, что сохранить. Лололошка помнил дом Джона до мелочей. Помнил стерильную чистоту комнат, в которой чувствовалась почти болезненная потребность всё держать под контролем. Помнил горячий чай в руках, голос Саймона Солуса, чужую жизнь, которую ему пришлось прожить под чужим лицом. Эти воспоминания оставались удивительно чёткими, словно принадлежали не прошлому, а вчерашнему дню. Собственный дом был совсем другим. Он не исчез полностью, скорее растворился за плотной пеленой. Лололошке казалось, что он вот-вот вспомнит. Что ещё немного, и в сознании всплывут знакомые окна, запахи, солнечный свет на стенах. Тогда он смог бы привести туда Джона. Показать место, которое когда-то называл своим домом. Но память продолжала молчать. «Я люблю того, кто спит по ночам, опустив веки в ночную печаль.» В другом мире Джон тоже смотрел в пустоту. Комната давно утонула в беспорядке. Исписанные листы лежали на полу вперемешку со схемами и расчётами, а на столе теснились кружки с давно остывшим чаем. За окнами сменялись дни и ночи, но это не имело значения. Джон перестал замечать время. Стоило лишь на мгновение закрыть глаза, и перед ним возникал Лололошка. Живой. Упрямый. Раздражающе неосторожный. Наверное, он нашёл укрытие. Наверное, ждёт. Наверное, всё ещё надеется, что его найдут. Джон цеплялся за эти мысли так отчаянно, словно только они удерживали его самого от падения. «Дрожит фитиль его огня и гаснет в свете дня.» Память была жестока. Она снова и снова возвращала Джона к одному и тому же мгновению. Золотые искры вспыхивали перед глазами ослепительным светом. Пространство трещало по швам. А затем Лололошка исчезал. Каждый раз одинаково. Каждый раз без возможности что-либо изменить. Будто само время сомкнулось вокруг него и утащило туда, куда Джон не мог последовать. От этого воспоминания хотелось бежать. Но оно неизменно возвращалось. Потому что вместе с Лололошкой исчезла и часть самого Джона. «А мы с тобой уже далеко от земли.» Они давно оказались далеко от всего, что когда-то считалось обычной жизнью. Слишком далеко от домов, в которых люди спокойно засыпают по ночам, от привычного течения времени, от простых человеческих радостей, о которых вспоминаешь только тогда, когда теряешь их навсегда. Где-то на этом пути оказался Архей. Странный, невозможный мир, в который они шагнули вместе и который навсегда вплёлся в их судьбы. Джон часто ловил себя на том, что вспоминает его не как место, а как время. Время, когда Лололошка был рядом. Когда можно было услышать его голос за спиной, раздражённо закатить глаза на очередную безумную идею и всё равно последовать за ним. Теперь эти воспоминания возвращались неожиданно и болезненно. Они оседали где-то глубоко внутри, не позволяя уснуть. Джон сидел в полумраке и смотрел в пустоту, всё надеялся увидеть там знакомый силуэт. После всего пережитого мысль о том, чтобы просто отпустить Лололошку, казалась почти невозможной. «Ты умеешь летать, я умею любить. Ты любишь мечтать, а я люблю петь.» Лололошка всегда двигался вперёд. Миры сменяли друг друга, люди оставались позади, а он продолжал идти дальше, ведомый собственным любопытством, надеждами и мечтами. Иногда Джону казалось, что удержать его невозможно. Что рано или поздно Лололошка всё равно исчезнет за очередным поворотом судьбы, растворится среди бесконечных дорог между реальностями и даже не оглянется назад. Хах... Так и произошло. Эта мысль заставляла что-то неприятно сжиматься в груди. Забыл ли он его сейчас? Помнит ли вообще? Или среди бесконечности новых дорог и миров Джон уже давно превратился в одно из далёких воспоминаний, к которым больше не хочется возвращаться? Он тут же отгонял эти мысли, но они всё равно возвращались. Вместе с другим вопросом, куда более страшным. Что, если Лололошка до сих пор ненавидит его? После всего, что произошло. После всего, что Джон успел разрушить ещё до того, как попытался что-то исправить. Сердце болезненно заныло. И впервые за долгое время Джон поймал себя на том, что боится не найти Лололошку. Он боится найти его слишком поздно. «И наши страны давно стали одной. Наши войны давно превратились в парад. Ты так долго этого ждал, почему ты не рад?» Джону казалось, что судьба сыграла с ним особенно жестокую шутку. Когда-то он был уверен, что Лололошка всего лишь очередная проблема, ещё одно препятствие на пути к собственной цели. Всё было просто, пока между ними существовала граница. Пока можно было злиться, спорить, обвинять и убеждать себя, что чужая жизнь не имеет никакого значения. Но время умеет стирать даже самые прочные стены. Теперь, сидя в полутёмной комнате среди разбросанных записей и остывших кружек чая, Джон с болезненной ясностью понимал, что исчезновение Лололошки оставило после себя пустоту, которую нечем было заполнить. Он ненавидел это чувство. Ненавидел собственное бессилие перед ним. Если бы он вовремя отстранился. Если бы не позволил себе привыкнуть к чужому голосу, к чужому присутствию, к мысли, что где-то рядом всегда есть человек, способный понять его лучше остальных. Тогда всё было бы проще. Тогда не приходилось бы просыпаться с одной и той же мыслью. Не приходилось бы ловить себя на том, что он скучает. «Медленный стук чужих шагов. Вечер не время для врагов и для звонков.» За дверью послышались тихие шаги. Но Джон даже не повернул головы. На пороге стоял Джодах. Его взгляд скользнул по заваленному бумагами столу, по исписанным листам на полу, по напряжённо сгорбленной фигуре, застывшей над очередными расчётами. На мгновение показалось, что он всё-таки что-то скажет. Но рядом бесшумно появилась Райя. Она лишь покачала головой. Этого оказалось достаточно. Дверь снова закрылась, оставляя Джона наедине с тишиной. И эта тишина почему-то оказалась тяжелее любых слов. «Я недостаточно сильна. Давит всей тяжестью вина, но не до дна.» Щелчок замка прозвучал неожиданно громко. Комната вновь опустела. Джон медленно опустил взгляд на собственные руки, будто надеялся найти в них ответ, который безуспешно искал уже много дней подряд. Вина оседала постепенно, тяжёлым грузом ложилась на плечи. Заставляла снова и снова возвращаться к тому мгновению, когда золотой свет поглотил Лололошку. Если бы Джон оказался сильнее... Если бы его искры хватило... Если бы он сумел сделать хоть что-нибудь... Мысли ходили по кругу, не оставляя ни единого шанса вырваться из этого замкнутого лабиринта. По щекам медленно потекли слёзы. Джон даже не попытался их остановить. Он слишком устал бороться. Слишком устал делать вид, что всё ещё способен контролировать происходящее. Где-то среди звенящей пустоты комнаты его голос прозвучал почти неслышно: — Простите, что не уберёг его... Слова растворились в тишине. «Я люблю того, кто держит в руке ключ от двери, что всегда на замке, кто знает маршруты ночных поездов до дальних городов.» Джон всегда умудрялся находить ответы там, где другие видели лишь тупик. Лололошке всегда казалось, что Джон знает о вселенной больше, чем сама вселенная готова о себе рассказать. Закрытые двери будто сами открывались перед ним, а дороги, существующие лишь на границе времени и реальности, неизменно приводили туда, куда было нужно. Наверное, поэтому их пути и пересеклись. Сквозь реальности, о существовании которых Лололошка прежде даже не подозревал. Сквозь чужие судьбы, ошибки и бесконечные случайности, которые на самом деле никогда не были случайными. От этой мысли хотелось одновременно смеяться и злиться. Чёртов Джон. Лололошка устало привалился затылком к холодной стене бункера, пытаясь сделать глубокий вдох. Воздух казался тяжёлым и вязким, сам мир постепенно забывал, как нужно дышать. Всё это началось из-за Джона. Из-за его решений, его тайн, его появления в жизни Лололошки. И всё же именно Джона сейчас не хватало сильнее всего. «Я люблю того, кто видит мой цвет, кто рядом со мной, когда меня нет, и слёзы мои, его глаза, как соль на парусах.» Он снова был здесь. Лололошка давно перестал задаваться вопросом, настоящий это Джон или нет. Галлюцинация, воспоминание, осколок сознания, отчаянная попытка разума спастись от одиночества, разница постепенно теряла смысл. Важно было лишь то, что он приходил. Всегда приходил. В самые тяжёлые моменты, когда стены бункера начинали давить слишком сильно, когда страх становился громче здравого смысла, когда отчаяние подбиралось так близко, что хотелось просто закрыть глаза и больше не открывать их. Вот и сейчас Джон возник рядом так естественно, словно никуда и не исчезал. Он смотрел с привычным недовольством. Сама мысль о том, что Лололошка собирается сдаться, было для него личным оскорблением. В этом взгляде было что-то до боли знакомое и родное, отчего в груди становилось ещё тяжелее. Лололошка не заметил, в какой момент по щекам потекли слёзы. Только почувствовал прикосновение. Ладони легли на его лицо осторожно и удивительно бережно. Большие пальцы скользнули по коже, стирая влажные дорожки, и на одно короткое мгновение показалось, что они действительно тёплые. Словно Джон всё ещё был рядом. Словно расстояния между прошлым и далёким будущим никогда не существовало. «А мы с тобой уже далеко от земли.» Воспоминания приходили одно за другим. Архей. Бесконечные дороги. Чужие миры. Люди, чьи судьбы переплетались с их собственными всего на несколько дней или недель, а затем снова растворялись где-то позади. Раньше он думал, что Джон просто токсичный и не умеет привязываться. Но он помогал другим, вмешивался в чужие проблемы, спасал людей, рисковал собой тогда, когда мог спокойно пройти мимо. Теперь, оглядываясь назад, Лололошка начинал замечать нечто странное. Всё, что делал Джон, неизменно оказывалось связано с ним самим. С его желаниями. С его переживаниями. С тем, что было важно именно для него. Джон спасал людей, потому что их хотел спасти Лололошка. Оставался рядом, потому что Лололошка просил его остаться. Помогал снова и снова лишь потому, что не мог спокойно смотреть на то, как Лололошка пытается справиться со всем в одиночку. И от этого осознания почему-то становилось больно. Джон его ищет? «Ты умеешь летать, я умею любить. Ты любишь мечтать, а я люблю петь.» Джон всегда шёл дальше. Миры сменяли друг друга, годы растворялись в бесконечности путешествий, а люди оставались где-то позади, превращаясь в воспоминания. Он помнил их имена, их лица, их истории, но никогда не оглядывался назад. Это всегда раздражало Лололошку. Он не понимал, как можно так легко отпускать людей. Как можно жить дальше, оставляя за спиной тех, кто стал частью твоей жизни. Наверное, дело было в нём самом. В его привычке привязываться сильнее, чем следовало. В невозможности смотреть на людей как на случайных попутчиков. Или, может быть, всё было гораздо проще. Ему просто не хотелось однажды остаться среди тех, кого Джон оставил в прошлом. «И наши страны давно стали одной. Наши войны давно превратились в парад. Ты так долго этого ждал, почему ты не рад?» Когда-то Лололошка потратил немало сил, пытаясь разрушить стену, которую Джон так старательно выстраивал между собой и остальным миром. Он упрямо возвращался к нему после ссор, продолжал разговаривать тогда, когда любой другой давно бы махнул рукой, снова и снова искал точки соприкосновения там, где их, казалось, не существовало вовсе. И постепенно расстояние между ними действительно исчезло. Сейчас, сидя среди тишины умирающего мира, Лололошка ловил себя на мысли, что жалеет не о сделанном. Он жалел лишь о том, что понял многое слишком поздно. Если бы тогда он не последовал за Джоном. Если бы они не сбежали навстречу неизвестности. Если бы их пути разошлись раньше. Возможно, всё сложилось бы иначе. Возможно, было бы проще. Но стоило этой мысли появиться, как внутри что-то болезненно сопротивлялось ей. Несмотря ни на что, Лололошка не хотел мира, в котором никогда не встретил бы Джона. «Медленный стук чужих шагов. Вечер не время для врагов и для звонков.» Сон снова утянул его туда, откуда не хотелось возвращаться. Где-то в темноте звучал знакомый голос, такой отчётливый и живой, что Лололошка невольно тянулся к нему, боясь потерять. Образ ускользал, растворялся среди обрывков воспоминаний и несбыточных надежд, но он всё равно пытался удержать его, цепляясь за каждое слово, за каждую интонацию, за саму возможность ещё немного побыть рядом. Имя Джона звучало в этом полусне так часто, что постепенно стало неотделимо от стука собственного сердца. Из этого зыбкого мира его вырвало осторожное прикосновение. Лололошка резко вдохнул и распахнул глаза, будто вынырнул на поверхность после долгого пребывания под водой. Несколько мгновений окружающая реальность казалась чужой и размытой. Сердце всё ещё билось где-то в горле, а дыхание никак не желало становиться ровным. Он смотрел перед собой, пытаясь убедить себя, что находится здесь и сейчас, что холодные стены бункера настоящие, что тишина вокруг настоящая и что человек, сидящий рядом, тоже никуда не исчезнет, стоит лишь моргнуть. Перед ним был Малецки. Внутри что-то болезненно дрогнуло. Лололошка сам не заметил, как подался вперёд. Усталость последних месяцев, бесконечное одиночество, страх и тоска, которые он так долго держал внутри, вдруг стали слишком тяжёлыми, чтобы продолжать нести их одному. Он уткнулся лицом в плечо Малецки и замер, словно наконец позволил себе перестать быть сильным хотя бы на несколько минут. Кацпер ничего не сказал. Лишь мягко притянул его ближе и осторожно провёл ладонью по спине, пытаясь успокоить. «Я недостаточно сильна, давит всей тяжестью вина, но не до дна.» Свет окружал его со всех сторон, похожий одновременно на рождение мира и его последний вздох. Внутри этого сияния исчезали границы между реальностями, рушились законы времени, переплетались судьбы, а Лололошка стоял в самом центре происходящего и чувствовал, как вместе с мультивселенной меняется он сам. Перед глазами проносились лица. Когда-то каждое из них было частью его жизни. Кто-то задержался рядом на годы, кто-то лишь на несколько дней, но сейчас это уже не имело значения. Воспоминания текли сквозь него непрерывным потоком, складываясь в огромную мозаику прожитой жизни. Смех друзей, случайные разговоры, пережитые опасности, чужие слёзы, спасённые судьбы и те, кого спасти так и не удалось. Всё это существовало внутри Лололошки одновременно, наполняя сердце тихой болью и странным теплом. Он отдавал эти воспоминания без сопротивления. Каждая исчезающая деталь становилась частью нового мира, который рождался благодаря его выбору. Нового мира, где никто не должен был пережить того, через что пришлось пройти им. Где не было места бесконечным потерям, одиночеству и боли, которые сопровождали Лололошку на протяжении стольких лет. И всё же среди бесконечного множества лиц одно воспоминание упорно оставалось рядом. Джон. Словно сама память не хотела отпускать его. Лололошка смотрел на этот образ так долго, пытаясь сохранить каждую мелочь перед неизбежным прощанием. В памяти вспыхивали взгляды, случайные фразы, бесконечные споры, и забота, скрытая за раздражением. Вспоминался Архей, дороги между мирами, моменты, когда они были готовы убить друг друга, и моменты, когда уже не могли оставить другого одного. Только сейчас, стоя среди света, Лололошка осознавал, насколько глубоко Джон вплёлся в его жизнь. Ирония казалась жестокой. Когда-то Джон боялся стать для него лишь очередным воспоминанием. Боялся, что однажды Лололошка уйдёт дальше, как уходил всегда, и оставит его позади вместе со всеми остальными мирами и людьми. А теперь именно Лололошка собственными руками отпускал память о нём, жертвуя частью самого себя ради чужого счастья. Но дело было не в том, что Джон оказался недостаточно важен. Наоборот. Из всех воспоминаний именно за него Лололошка держался дольше всего. Свет становился ярче. Лицо Джона постепенно размывалось, словно дождь смывал краски со старого рисунка. Исчезали детали, исчезал голос, исчезали слова, которые когда-то казались такими важными. Оставалось лишь тёплое, болезненное чувство, и удивительно родное. Лололошка отчаянно пытался удержать его ещё немного, хотя понимал, что это бесполезно. Потому что некоторые прощания нельзя отменить. Потому что Джон уже однажды оставил его. Не ушёл в другой мир. Не отвернулся. Не исчез среди бесконечных дорог, которых так боялся Лололошка. Он просто был мёртв. И теперь между ними оставалось лишь это последнее мгновение. Где-то совсем рядом стоял знакомый силуэт, не настоящий Джон, а лишь отголосок его личности, сохранившийся в глубине сознания. Последняя тень человека, которого больше не существовало. Он ничего не говорил и не пытался остановить происходящее. Только смотрел на Лололошку так спокойно, словно давно принял то, с чем сам Лололошка всё ещё не мог смириться. А потом свет поглотил и это воспоминание. И всё же в последнее мгновение перед тем, как оно исчезло окончательно, Лололошке показалось, что Джон улыбается. Не потому, что его помнили. А потому, что его любили настолько сильно, что отпускали последним.