Не по лекалам

Забегаловка оказалась именно такой, как обещал Чонгук: крошечной, старой и совершенно не пафосной. Она пряталась в переулке, в десяти минутах от моста и светилась тёплым, жёлтым светом в сгущающихся сумерках. Пластиковые шторки на входе. Пара столиков, крытых клеёнкой. Пар, поднимающийся над открытой кухней и запах — густой, острый, обволакивающий. Чимин замер на пороге и на секунду ему показалось, что он попал в другой мир. Здесь не было ничего от его привычной реальности: ни глянца, ни брендов, ни людей, которые знают его имя. Только усталая пожилая хозяйка за стойкой, только шипение бульона, только парень с камерой, который уже усаживался за угловой столик. — Вы идёте? — Чонгук обернулся через плечо. — Или боитесь, что тут нет мишленовских звёзд? — Уже боюсь, — тихо ответил Чимин и, сам себе удивляясь, прошёл внутрь. Они сели друг напротив друга. Чонгук заказал две порции острого рамёна, не спрашивая и Чимин не стал возражать. Ему было всё равно, что есть, но когда перед ним поставили дымящуюся миску, а в нос ударил запах кимчи и перца, он вдруг понял, что голоден. Последний раз он нормально ел, кажется, до показа. Они ели молча. Сначала просто потому, что еда была слишком горячей и вкусной, а потом — потому что в этом молчании не было неловкости. Чонгук не пытался заполнить паузу пустыми словами. Чимин был благодарен за это. Наконец, когда бульона осталось на донышке, Чонгук откинулся на спинку пластикового стула и посмотрел на Чимина — прямо, без стеснения, как смотрят на человека, который тебе искренне интересен. — Можно вопрос? Чимин кивнул, ожидая чего-то о коллекции, о Неделе моды, о трендах. — Почему вы вообще стали дизайнером? Вопрос ударил под дых. Не потому что был сложным, а наоборот...простым. Таким простым, что за ним открывалась бездна, в которую Чимин не заглядывал уже много лет. — В смысле? — спросил он, хотя прекрасно понял. — Ну, — Чонгук пожал плечами и потянулся к своей камере, лежащей рядом. — Вы создаёте одежду. Крутую, судя по всему, но сегодня на кастинге вы выглядели так, будто вас заставили смотреть школьный спектакль. На мосту был человек, который потерял что-то важное. Вот я и спрашиваю: зачем вы вообще начали? Что вас зажгло? Когда-то ведь зажгло. Чимин опустил глаза в пустую миску. В голове было пусто. Он открыл рот, чтобы сказать что-то дежурное — про страсть к моде, про самовыражение, про красоту, но слова застряли. Потому что это было бы неправдой и перед этим парнем, который видел швы в облаках, врать не хотелось. — Моя мама, — сказал он наконец тихо. — Она была швеёй. Не дизайнером, просто... ремонтировала одежду. Перешивала старое в новое. Я сидел на полу у её ног и смотрел, как из кучи обрезков получается платье. Она говорила: «Чимин-а, красота — это не то, что ты видишь на витрине. Это то, как ты себя чувствуешь внутри». Я хотел... давать людям это чувство. Он замолчал, удивлённый собственными словами. Он не говорил этого никому. Никогда. Даже самому себе — очень давно не говорил. — И что случилось потом? — тихо спросил Чонгук. Чимин поднял на него взгляд. В тусклом свете забегаловки лицо Чонгука казалось мягким, внимательным. Никакого осуждения. Никакой жалости. Только интерес. — Не знаю, — честно ответил Чимин. — Я стал успешным и...перестал...чувствовать. — Чувствовать что? — Что угодно. Повисла пауза. Хозяйка за стойкой гремела посудой, дождь за окном усилился и теперь барабанил по жестяному козырьку над входом. — Знаете, — Чонгук вдруг подался вперёд и опёрся локтями о стол, — когда я снимаю, я чувствую то же самое. Вернее, не чувствую, а боюсь почувствовать. Иногда я смотрю в видоискатель и вижу идеальный кадр и всё во мне сжимается. Потому что если я его сделаю — он может не получиться. А если не сделаю, то он останется только у меня в голове. И я трушу почти всегда, но иногда... просто нажимаю на спуск. Он улыбнулся чуть кривовато, почти застенчиво. — Может, вам тоже просто нужно нажать на спуск? Не думать о коллекции, о фуршете, об успехе. Просто... сделать один стежок. Самый маленький. Ради того чувства. Чимин смотрел на него и чувствовал странное тепло. Не искру ещё, но обещание искры. Где-то очень глубоко, под слоями усталости и разочарования, что-то отозвалось. — Вы странный фотограф, — сказал он наконец. — Я знаю, — Чонгук усмехнулся. — Но вы же меня не выгнали. Он вдруг встал, накинул на плечо ремень камеры и бросил на стол пару мятых купюр. — Мне пора. Завтра рано вставать — настоящая работа, не кастинги срывать. — Он уже направился к выходу, но обернулся. — Чимин-щи. — Да? — Если захотите снова поесть рамён и поговорить о странном...вот. — Он протянул визитку. Простую, без дизайна, только имя «Чон Чонгук» и номер телефона. — Только предупредите заранее, а то вдруг я опять буду спасать котёнка. И прежде чем Чимин успел ответить, шторки качнулись и Чонгук исчез в дожде. Чимин остался один. В пустой забегаловке, с пустой миской, с визиткой в руке и с чем-то ещё внутри. Чем-то очень лёгким. Как первая нота давно забытой мелодии. Он перевернул визитку. На обороте от руки было приписано кривоватым почерком: «Облака сегодня — 9/10. Не хватало только шёлковых нитей». Чимин улыбнулся. Впервые за долгое время и не потому что надо, а потому что получилось.

***

Квартира встретила его светом, шумом и тревогой. Не успел Чимин переступить порог, как из гостиной вылетела Сона. За ней Юнги, его стилист и давний друг, который, судя по всему, был поднят с постели экстренным звонком. — Чимин-щи! — голос Соны звенел от возмущения пополам с облегчением. — Мы тебе битый час не могли дозвониться! Ты ушёл с кастинга, отключил телефон, испарился! Мы уже обзвонили больницы, полицию, охрану твоего дома! Ты вообще понимаешь... — Хён, — Юнги шагнул ближе, вглядываясь в его лицо с профессиональной цепкостью стилиста и личной тревогой друга, — ты в порядке? Ты промок насквозь. Где ты был? Чимин стоял в прихожей и смотрел на них. Обычно такая суета вызывала у него раздражение или, в лучшем случае, усталое желание сбежать, но сегодня всё было иначе. Он видел их лица: сердитая складка у губ Соны, припухшие от недосыпа веки Юнги и чувствовал не раздражение, а что-то другое. Тёплое. Почти забытое... Они волновались. За него. Не за дизайнера, не за контракт, не за репутацию. За него самого. — Я ел рамён, — сказал Чимин. Сона замерла с открытым ртом. — Что? — Рамён. В забегаловке у моста. Острый. Было вкусно. Юнги переглянулся с Соной. Такого Чимина они не видели давно. Промокший, уставший, но — говорящий о еде с почти удивлённой интонацией, будто сам не до конца верит. — Ты... ел рамён? — медленно повторила Сона. — Вместо того чтобы отвечать на звонки? — Простите, — сказал Чимин. И это было первое искреннее «прости» за долгое время. Не формальное, не брошенное через плечо. Настоящее. — Я забыл включить звук. Он не стал ничего объяснять. Ни про кастинг, ни про Чонгука, ни про облака. Это было его. Только его. Маленький секрет, который он пока не хотел никому отдавать. Вместо объяснений Чимин просто улыбнулся краешком губ и пошёл к себе. За его спиной повисла тишина. Сона смотрела ему вслед с таким выражением, будто увидела привидение. Юнги, прищурившись, провожал его взглядом и думал о том, что за десять лет дружбы он не помнит, когда в последний раз видел у Чимина такую улыбку — усталую, но настоящую. — Случилось что-то, — тихо сказала Сона. — Что-то хорошее или что-то очень странное. — Или кто-то, — добавил Юнги задумчиво. А Чимин тем временем закрыл дверь в свою мастерскую, прислонился к ней спиной и вытащил из кармана мятую визитку. «Чон Чонгук». Он перевернул её. «Облака сегодня — 9/10. Не хватало только шёлковых нитей». Положил визитку на рабочий стол, прямо поверх чистого листа для эскизов, который лежал там нетронутым уже три недели и впервые за эти три недели пустота внутри казалась не бездной, а просто паузой...