Не по лекалам

Ответ пришёл через четыре минуты. Чимин всё ещё стоял, прижавшись лбом к двери, когда телефон в его руке коротко завибрировал. Он вздрогнул, опустил взгляд на экран и замер. Чонгук: «Чимин-щи! Конечно! Я как раз сегодня собирался в парк у реки! Там пруд, утки и очень красивое небо. Приходите туда? Часа через полтора. Буду сидеть на скамейке у воды, меня трудно не заметить: я тот, кто разговаривает с утками». Чимин перечитал сообщение дважды. Утки. Пруд. Парк. Никакого офиса, никакой студии, никакого давления. Просто парень, который разговаривает с утками. Он вдруг понял, что улыбается. Не так, как вчера устало и удивлённо, а чуть шире, чуть легче. А потом он открыл дверь. В коридоре всё ещё стояли Сона и Юнги. К ним уже присоединились пара ассистентов и стилистов — вся его небольшая команда, которая, судя по лицам, действительно собиралась дежурить под дверью до утра. При виде открывшейся двери все замерли. — Чимин-щи? — Сона шагнула вперёд, но он уже прошёл мимо. — Простите, я опаздываю, — бросил он на ходу, направляясь к вешалке в прихожей. — Куда?! — хором выдохнули несколько голосов. Он не ответил. Просто схватил пальто, накинул на плечи и уже взялся за ручку входной двери, когда чья-то рука легла на его плечо и мягко, но настойчиво развернула его к себе. Это был Юнги. Он стоял ближе, чем обычно и смотрел не как стилист, не как коллега, а скорее как старший брат, который слишком хорошо знает цену молчанию. Его ладони легли на лицо Чимина бережно, почти невесомо, большие пальцы коснулись скул. Он заставил Чимина поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Хён, — сказал Юнги тихо, так тихо, что слышал только Чимин. — Оно того стоит? Чимин моргнул, не понимая. — То, куда ты сейчас бежишь. Или — к кому. Оно того стоит? Мне есть повод переживать? В его голосе не было осуждения. Только тревога и желание защитить от мира, от индустрии, от самого себя. Чимин видел это в его глазах и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от боли, а от благодарности. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу узнать... Юнги вглядывался в его лицо ещё секунду, а потом уголки его губ дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. — Тогда беги, — сказал он и убрал руки. — Только телефон включи на этот раз. Сона чуть не родила седую лошадь вчера. — Хорошо..., — пообещал Чимин и выскользнул за дверь. Парк встретил его тишиной и влажным воздухом. Дождь наконец закончился, оставив после себя блестящие лужи на асфальте, мокрые скамейки и особенную, умытую зелень. Солнце, всё ещё прячущееся за облаками, робко подсвечивало край неба — обещание золотого часа. Чимин шёл по аллее к пруду и его шаги звучали по мокрой брусчатке гулко и одиноко. Он почти не гулял в парках. Слишком занят...слишком устал. Сейчас он вдруг понял, как много пропустил. Пруд открылся за поворотом — небольшой, окружённый старыми ивами, с крошечным деревянным мостиком. Вода была спокойной, серой, но в одном месте, где облака расступились, по ней бежала золотая дорожка света. На скамейке у самого берега сидел Чонгук. Чимин узнал его сразу. Он сидел, чуть ссутулившись и бросал уткам кусочки хлеба. Те толпились, галдели, брызгались, а он им что-то тихо говорил — слов было не разобрать, только интонация, мягкая и успокаивающая. — Вы действительно разговариваете с утками, — сказал Чимин, подойдя ближе. Чонгук обернулся и расплылся в улыбке — открытой, искренней, без капли смущения. — Они отличные собеседники. Не перебивают, не просят ничего...ну, если только хлеб. — Он подвинулся на скамейке, освобождая место. — Садитесь. Я уж думал, вы передумаете. — Я почти передумал, — признался Чимин, садясь рядом. Скамейка была влажной, но ему было всё равно. — Но потом понял, что в кабинете мне делать нечего...там так пусто. — А здесь? — Чонгук скосил на него взгляд. — Здесь... пока не знаю, но, кажется, не пусто. Чонгук кивнул, будто понял что-то важное и снова повернулся к пруду. Несколько минут они сидели молча. Утки, поняв, что хлеба больше нет, разбрелись. Вода снова стала гладкой. — Мне звонила ваша менеджер, — сказал вдруг Чонгук. — Сона-щи. Сегодня утром. Чимин напрягся. — Она была очень вежлива, — продолжил Чонгук. — Рассказала про кампейн. Про условия и контракт. Сказала, что вы лично меня утвердили... — И что вы ответили? — Чимин старался говорить ровно, но в голосе всё равно проскользнула тревога. — Я спросил: «А Чимин-щи точно в порядке?» Чимин моргнул. Из всех возможных вопросов, которые мог задать человек, которому внезапно предложили крупный контракт, этот был последним, что он ожидал услышать. — И что она ответила? — Она помолчала, а потом сказала: «Нет». — Чонгук повернулся к Чимину и его взгляд стал серьёзным. — Я не хочу быть просто лицом. Я не модель, да и не особо люблю, когда меня снимают, но я согласился... — Почему? — Потому что вчера, на мосту, вы на секунду перестали быть «дизайнером». Вы были просто человеком, который смотрит на небо. Сегодня утром мне позвонила ваша менеджер и я понял: что бы с вами ни происходило, вы не сдались. Вы утвердили меня — странного, неправильного. И если я могу помочь вам сделать следующий шаг, я его сделаю. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то трескается. Не ломается, а именно трескается, как корка льда, под которой вдруг обнаруживается живая вода. — Я не знаю, что делать дальше, — сказал он тихо. — У меня пустота... Я сижу перед листом и не могу провести ни одной линии. Три недели, а может, больше... — А что вы чувствуете, когда думаете обо мне? — спросил Чонгук. Чимин опешил от такой прямоты, но, странное дело, она не смущала. Она была правильной. Такой, какой и должна быть. — Движение, — ответил он, подумав. — Воздух. Не знаю... как будто кто-то открыл окно. — Тогда, может, стоит начать с этого? — Чонгук откинулся на спинку скамейки и поднял камеру. Он направил объектив на пруд, на уток, на золотую дорожку света. — Не с ткани, не с силуэтов, а с этого чувства. Чимин проследил за его взглядом: вода, свет...утки, рассекающие гладь пруда, оставляя за собой треугольные волны. Мокрая трава и ива, чьи ветви касались воды, как дрожащие нити. И вдруг он увидел! Это было ещё не платье, не пиджак и даже не коллекция. Это был просто образ — лёгкий, полупрозрачный, струящийся, как вода. Ткань, которая движется, как утиная стая: то вместе, то вразлёт. Цвета — серый и золотой, как облака, как пруд, как этот час. — Чонгук-щи, — сказал он медленно, боясь спугнуть. — М? — У вас есть с собой бумага? Чонгук опустил камеру. Посмотрел на Чимина, а потом улыбнулся широко, по-настоящему и полез в рюкзак. — Вот, — он протянул блокнот и ручку. — Я всегда ношу для раскадровок. Чимин взял их почти дрожащими пальцами. Открыл чистую страницу и провёл первую линию. Она была лёгкой, почти невесомой — контур плеча, ниспадающая ткань. Затем ещё одну — движение воды. Ещё — волна. Это было не гениально и не совершенно, но это было живым. Чонгук не подглядывал. Он снова поднял камеру и снимал пруд, свет, уток и тихо, почти про себя, сказал: — Кажется, первый стежок сделан. Они просидели в парке ещё какое-то время. Чимин рисовал быстро, жадно, словно пытался записать то, что слишком долго копилось внутри. Чонгук снимал, иногда комментировал кадры, иногда молчал и это молчание было драгоценным. Наконец, когда солнце окончательно спряталось и воздух стал холодным, они поднялись. — Спасибо, — сказал Чимин. — За уток...слова...блокнот. Чонгук пожал плечами, но глаза его светились. — Это вы сами. Я просто сидел рядом. — Иногда это и есть самое важное, — ответил Чимин. Они попрощались на мостике через пруд. Чонгук ушёл первым, насвистывая что-то себе под нос и размахивая рюкзаком. Чимин остался стоять, глядя ему вслед. В руке он сжимал блокнот с первыми живыми линиями за много недель. Внутри было всё ещё страшно. Всё ещё неясно, но теперь там было и кое-что ещё...надежда.