Не по лекалам

Утро в студии началось с тишины, но не той пустой и давящей тишины, что висела здесь последние недели, а другой — наполненной, звенящей. Чимин стоял у большого стола в центре зала, разложив перед собой эскизы. Те самые, что родились в парке два дня назад. Команда собралась вокруг: Сона с планшетом, Юнги с булавками и сантиметровой лентой на шее, пара ассистентов, замерших у стен. — Это... — Сона склонилась над листами, поправила очки и замолчала. — Знаю, — сказал Чимин. — Сыро, но это первое живое за долгое время. — Сыро? — Юнги фыркнул, но глаза его блестели. — Хён, это...они дышат. И правда: на эскизах струились ткани, похожие на воду. Платья, которые словно текли по телу, а не висели на нём. Пиджаки с асимметричными краями, как волны, расходящиеся от брошенного в пруд камня. Цветовая гамма — серебро, серый, влажный асфальт и вспышки золотого, как тот самый час на мосту. — Это оно, — тихо сказала Сона. — Это кампейн. Чимин кивнул. Он сам чувствовал: это оно. Пока ещё не цельная коллекция, но уже направление. Уже ветер в парусах, а не мёртвый штиль. — Тогда утверждаем концепцию, — сказал он. — Название: «Золотой час». Цвета: серый и золотой. Движение — вода, стая, дыхание. Модель — Чонгук. Никто не возразил. Чонгук пришёл ровно в два. Дверь в студию открылась и он шагнул внутрь — уже не помятый и опоздавший, а собранный, с лёгким румянцем на щеках от быстрой ходьбы. В руке неизменный стаканчик кофе, на этот раз два. — Я подумал, тебе тоже понадобится, — сказал он, протягивая один Чимину. — Предчувствие у меня: кофе сегодня будет много, а сна мало. Чимин взял стаканчик и их пальцы на секунду соприкоснулись. Чонгук, кажется, не заметил, а вот Чимин... — Спасибо, — сказал он. — Проходи. Сейчас начнём. Примерка проходила в маленькой примерочной, смежной с главным залом. Здесь было теснее, интимнее: зеркала в полный рост, вешалки с пробными образцами, запах новой ткани и пара, поднимающегося от отпаривателя. Юнги уже разложил первую партию вещей: свободный шёлковый жакет пепельного цвета, брюки с завышенной талией, несколько рубашек с асимметричным кроем. Чимин стоял у зеркала и смотрел, как Чонгук снимает свою уличную одежду без стеснения, как человек, привыкший к переодеваниям на съёмках. — Я не знаю, как правильно, — признался Чонгук, застёгивая рубашку и глядя на себя в зеркало. — Как стоять? Куда девать руки? — Стой как стоишь, — ответил Чимин. — Ты и так правильный. Мне не нужно, чтобы ты позировал. Мне нужно, чтобы ты дышал. Он подошёл ближе. Теперь они оба отражались в зеркале: Чимин — строгий, сосредоточенный, в чёрном; Чонгук — в пепельном шёлке, который действительно шёл ему, делая его черты мягче, а взгляд глубже. Чимин начал поправлять ткань. Сначала плечи: он провёл ладонями по линии рукава, разглаживая невидимые складки. Потом воротник: его пальцы скользнули к шее Чонгука, поправляя уголки. Кожа под пальцами оказалась очень тёплой и Чимин на долю секунды замер. Чонгук стоял неподвижно и не смотрел в зеркало. Он смотрел на Чимина. — Здесь нужно чуть подобрать, — тихо сказал Чимин, опускаясь ниже. Его руки двинулись к талии, закалывая булавками излишек ткани. Он работал быстро, профессионально, но пальцы всё равно чуть подрагивали. — Холодные руки, — заметил Чонгук. — Прости... — Нет, это...приятно... Чимин поднял голову и встретился с ним взглядом. Чонгук смотрел на него с тем же спокойным, изучающим выражением, что и в парке. Как будто он видел не дизайнера, а что-то другое, чему ещё не придумал названия. — Ты сегодня другой, — сказал Чонгук вдруг. — Какой? — Больше... живой. Я рад. Чимин не нашёлся, что ответить и просто вернулся к работе. Примерка продолжалась. Чонгук переоделся в жакет, потом в другой, потом в третий. Юнги что-то записывал, Сона заглядывала каждые десять минут, сверяясь с графиком. Атмосфера в студии была рабочей, но в ней появилось что-то новое — лёгкость, которой здесь давно не было. А потом случился тот самый момент. Чимин поправлял воротник на очередном образце — лёгком, почти невесомом плаще из струящейся ткани. Он стоял очень близко, почти вплотную, сосредоточенно расправляя складку у ключицы Чонгука. Чонгук смотрел куда-то в сторону, потом повернулся слишком резко, явно не рассчитав расстояние. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Оба замерли. Мир вокруг словно сжался до размеров этой примерочной: запах ткани, тепло чужого дыхания на губах, сердце, стучащее где-то в горле. Чимин видел каждую деталь — крошечную точку в глазу Чонгука, влажную прядь, прилипшую к виску, лёгкую щетину на подбородке. Чонгук смотрел на него в ответ не отстраняясь, не шутя, не переводя это в неловкость. Просто смотрел и молчал. В этом молчании было больше слов, чем в любом признании. Никто не двигался, а воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Если бы сейчас кто-то сделал вдох чуть глубже, их губы бы встретились. Дверь распахнулась. — Чимин-щи, там курьер с тканями... — ассистентка замерла на пороге, осознав, во что вломилась. Момент разбился, как стекло. Чонгук отступил на полшага назад. Чимин выпрямился, одёрнул рукава и повернулся к двери с лицом, не выражающим ничего. Почти ничего. — Я сейчас выйду. Оставь на столе. Ассистентка исчезла быстрее, чем появилась. В примерочной повисла звенящая тишина. Чонгук смотрел в пол, закусив губу. Его щёки чуть порозовели, но голос, когда он заговорил, был спокойным: — Я, кажется, не рассчитал. — Я тоже, — сказал Чимин, не уточняя, что именно. Они встретились взглядами в зеркале и оба всё поняли. Чимин кашлянул и взял себя в руки. — На сегодня всё. Ты отлично справился. Завтра съёмки. Отдохни. — Хорошо, — сказал Чонгук, снимая плащ. — Тогда... до завтра? — До завтра. Он ушёл с тем же лёгким румянцем на щеках и чуть более быстрым шагом, чем обычно. Чимин остался стоять в пустой примерочной, глядя на своё отражение. В зеркале был человек, которого он не видел уже очень давно. Взволнованный и сбитый с толку, а главное живой. Вечером, когда студия опустела и последние шаги стихли в коридоре, Чимин сидел за рабочим столом и смотрел на эскизы, но видел он не линии, не ткани, не силуэты, а глаза Чонгука — так близко, что можно было сосчитать ресницы. Он чувствовал его дыхание на своих губах. Он помнил тепло его кожи под своими пальцами. Он взял телефон. Открыл чат. Набрал: «Спасибо за кофе». Подумал. Стёр. Набрал: «Спасибо за сегодня». Подумал. Стёр. Потом просто написал: «Ты был прав». Ответ пришёл почти мгновенно: «Я знаю». Чимин улыбнулся.

***

Солнце наконец пробилось сквозь затяжные тучи и студия тонула в мягком, пыльном свете. До начала съёмок оставалось два часа. Команда ещё не собралась и в главном зале было тихо, только где-то гудел отпариватель да ассистенты расставляли реквизит. Чимин сидел на подоконнике с чашкой остывшего чая и смотрел на город. Он почти не спал этой ночью но, странное дело, не чувствовал усталости. Вместо неё было что-то другое: лёгкое, звенящее, почти забытое. Предвкушение... Дверь открылась и вошёл Юнги. Он был в своём обычном утреннем состоянии — чуть взлохмаченный, с недопитым американо и выражением лица, которое говорило: «я ещё не проснулся, но уже что-то подозреваю». — Ты рано, — сказал он, подходя к подоконнику и усаживаясь рядом. — Обычно тебя из кабинета клещами не вытащить, а тут сидишь, почти улыбаешься. Жуткое зрелище... — Я не улыбаюсь, — сказал Чимин, улыбнувшись. — Вот об этом я и говорю. Жуть. — Юнги отхлебнул кофе и покосился на друга. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Чимин, я знаю тебя десять лет. Я видел, как ты вчера смотрел на этого парня и как ты смотрел на дверь, когда он ушёл...на телефон, когда он написал и вообще последние три дня ты ведёшь себя так, будто тебя подменили. Я должен спросить. — Он поставил чашку на подоконник и развернулся к Чимину всем корпусом. — Что происходит? Между вами? Чимин долго молчал. Он смотрел в свою чашку, где чай давно остыл и думал о том, что сам ещё не до конца понимает. Как объяснить другому то, что не до конца понял сам? — Я не знаю, — сказал он наконец. — Честно...я ничего не знаю. Когда я с ним мне не пусто. Когда он говорит, то я слышу не шум. Он сказал мне на мосту: «Сделай один стежок. Самый маленький» и я сделал. Я просто провёл линию на бумаге и она оказалась живой. Он замолчал, подбирая слова. — Он странный...нелепый. Он разговаривает с утками, Юнги...утками. — Звучит как диагноз, — хмыкнул Юнги, но глаза его были серьёзными. — Но когда я рядом с ним, я чувствую... себя...просто себя. Того, кто когда-то сидел на полу у маминых ног и верил, что красота это то, как ты чувствуешь себя внутри. Я забыл это, а он... он будто помнит за меня. Юнги молча смотрел на него. Потом медленно кивнул. — Знаешь, когда ты вчера выскочил из квартиры, я испугался. Подумал: ну всё, Чимин сорвался, сейчас натворит дел, а потом ты вернулся с эскизами. И я понял: что бы это ни было, оно стоит того. — Правда? — Чимин поднял на него взгляд. — Правда. — Юнги взял чашку и сделал глоток. — Только, хён... будь осторожен. Не потому что он плохой, а потому что ты сейчас как открытая рана. Всё чувствуешь острее и если что-то пойдёт не так, будет больно. — Мне и так больно, — тихо сказал Чимин. — Уже давно. Может, лучше чувствовать боль от чего-то живого, чем пустоту от ничего? Юнги не ответил. Он просто сидел рядом и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. — Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойду проверю образцы, а ты допивай свой чай. И ещё... — Что? — Если этот твой Чонгук сегодня опять придёт с кофе, скажи ему, что мне тоже можно. Двойной эспрессо. Пусть заслуживает моё расположение. Чимин закатил глаза, но улыбнулся. — Я ему передам. Юнги, уже у двери, обернулся и добавил: — И, Чимин... я рад. Даже если пока непонятно, что именно ты чувствуешь, но я рад... Он вышел, оставив Чимина одного в залитой светом студии. Чимин допил холодный чай, посмотрел на телефон — сообщений от Чонгука пока не было — и встал. Пора было готовиться к съёмкам. Где-то внутри всё ещё звучали слова Юнги и свои собственные...