Основано на реальных событиях

Я сижу на железной койке. Именно, буквально на железной — она застелена лишь одной простыней. Старая подушка, пахнущая пылью и плесенью, выглядит совсем ужасно: без наволочки, пожелтевшая, отсыревшая, из-за чего в некоторых местах остались противные, коричневые пятна, похожие на ржавчину. Я не брезгую и мысленно говорю спасибо хотя бы за то, что у меня вообще есть подушка. И есть одеяло, по толщине похожее на перестиранный плед, в белом, таком же отсыревшем, как подушка, пододеяльнике. Я не спала этой ночью. Видите ли, спать здесь нельзя. Нет, не запрещают буквально, вовсе нет. Нельзя потому, что какая-то чокнутая мразь с лёгкостью может залезть в твой пакет с продуктами прямо под койкой — мой лежит там, уже полупустой из-за того, что мои продукты подъедает Тамара, резвая для своих лет рыжая старушка, беззубая, но при этом больно кусающая. Она забрала мои печенья и выпила полторашку воды этой ночью. Она съела мой йогурт, видимо, выедая его прямо пальцами из маленького стаканчика, потому что ложек нам здесь не дают. Нас здесь и не кормят, в общем-то. Холодильника, где можно сложить быстропортящиеся продукты, тоже нет. Тамара, видимо, позаботилась о том, чтобы мои продукты не пропали зря. Что же, приятного аппетита! — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — справа от меня, на следующей койке, крестит свою воду в бутылке блондинка, сложив пальцы в соответствии, как молил бы батюшка посетителя церкви. Только кадила не хватает, ей Богу. Ей Богу? — Аминь, — закончила она, и выпила из бутылки немного. Она смотрит на меня и улыбается блаженно, почти нежно. Нет, она не блаженная и не нежная, а просто сдвинутая на голову как и остальные, с кем я лежу в этой палате. Дверь закрыта. Нам нельзя выходить. Тамара укусила санитара, и, на удивление, до крови — он проходил мимо с перебинтованной ногой. Как этой беззубой бабке удалось вообще его так укусить? Я бы тоже хотела укусить санитара. За то, что не дал мне попить в первые дни. Перегрызть глотку дежурному тоже кажется хорошей идеей — это ведь он позвал санитара, чтобы меня привязать к моей койке и закрыть дверь в нашу палату. Ещё правее, после «блаженной», находится третья койка — там девочка шестнадцати лет, старше меня на три года. Она сбежала из дома со своим парнем, и её мать, дряная сука, закрыла её здесь. Попытка жить своей жизнью и любить — это разве болезнь? Я так не думаю. Но у неё шрамы сразу на обеих руках. Неглубокие, почти по-детски невинные от запястий до локтей — царапала, но не пыталась умереть. Попытка обратить на себя внимание, или она правда не знает, как это делать? В любом случае, она представилась Женей. Женя. — Аля, — я говорю в ответ, когда Женя ведёт меня в общий туалет. Из нашей палаты раздаётся крик. Женщина, лежащая там, на самом деле страдает эпилепсией, пока её родные считают, что она больна на голову. Даже я, будучи тринадцатилетней недоучкой, умею различать «психоз» и «эпилепсию». Или я всё-таки ошиблась? — Курить охота, — Женя облокотилась на стойку дежурного, так вальяжно, будто она здесь решает. Я остаюсь позади, слева от её плеча. – Дай сигарету. Нам на двоих. — Полы помоете, и дам, – отвечает дежурный, посмотрев на Женю, но даже не взглянув на меня. – Иди отсюда обратно. Женя не отвечает, не уходит. Она улыбается широко, так, будто этот дежурный с голубыми глазами и темными, короткими волосами рассказал анекдот, а не приказал ей идти вон. Она не отошла от стойки, но и дежурный не обратил внимание. Видимо, привык к подобному — уже не боится. — Дай ей, — справа от нас возник санитар в своем бордовом одеянии, испачканном на штанинах, видимо, в чьих то слюнях или соплях, непонятно. — Из моей пачки достань. Дежурный переводит взгляд с санитара на Женю, и Женя, довольная, уже уходит в сторону туалетов, будто забыв обо мне. Санитар смотрит ей вслед, улыбаясь тоже — чему-то своему. Что-то не так. — Ты бы аккуратнее, — дежурный произносит, бросая на меня короткий взгляд. Боится, что я услышу. Узнаю. А я уже знаю. Интересно, давно ли Женя услужливо ублажает этого санитара за сигарету? — Давай-давай, — торопит санитар, уже протянув руку. Дежурный из под своего стола достает огромную картонную коробку с блоками сигарет, различными, самыми дешёвыми по-сути, но там их достаточно на вкус и цвет под каждого. Теперь в руках санитара пачка сигарет — он достал оттуда две штуки, не отдает обратно (но, вообще-то, должен) и направляется в ту же сторону, что и Женя. И что мне делать? Во-первых, мной движет не столько интерес, сколько желание курить. Да, я тоже хочу курить. Да, я, мелкая недоучка, курю. Но что в этом такого? Туалет без двери. Вместо кабинок – мелкие ограждения, чтобы нельзя было рассмотреть, что делает сбоку от тебя твой сосед по палате или другой больной. Но нет дверей на кабинках. Спереди можно смотреть без препятствий. Настоящий ад, и рай для извращенцев. Как насчёт этого санитара? Стоило мне зайти в совсем маленькое помещение, Женя и санитар уже у стены, курят. С другой стороны, напротив, у другой стены стоят две женщины. Они тоже курят, перешептываясь. — Аля, — Женя манит меня пальцем. — Курить будешь? — Мелкая ещё, — санитар смотрит на меня неопределённо. Мелкая. Да, я мелкая недоучка, но твоё поганое мнение меня не интересует. Я подхожу ближе, не сказав ничего из того, что хотела бы, вслух. Женя тянет мне недокуренную сигарету, а сама, по-хозяйски, лезет в карман санитара его бордовых штанов, выудив оттуда пачку. Она прикуривает новую. Хотела бы я спросить у этого засранца, не слишком ли мелкий его член, которым он кормит Женю каждый раз, как только ей захочется курить. Я ей даже завидую – никаких усилий, никакого мытья полов, и ты уже распоряжаешься и тем, кто тянет тебе руку, и тем, что он держит в этой руке. Я делаю затяжку. Санитар удивлённо приподнял брови, будто чего-то ожидая, но, не дождавшись, улыбнулся. Думал, я закашляю? Нет. Я не кашляла, даже когда пробовала впервые, чёртов ты ублюдок. Я молча сажусь на пол, поправляя подол сорочки. Она на меня большая, совсем для женщин, но я все равно переживаю, что она может задраться. Видите ли, когда меня привели сюда, с меня сняли всё вплоть до нижнего белья. Сначала сказали, что просто осмотрят. Потом не вернули и переодели. Обманули. — Юра! — хохочет после своего визга Женя, но я не понимаю почему. Только краем глаза вижу движение: рука санитара двинулась куда-то. Он её потрогал? Надеюсь, нет. Иначе меня вырвет. — Слухай, — Юра, как будто резко потеряв интерес к Жене, отходит от неё и стены, садится на корточки напротив меня. — Тебе сколько лет? — Тринадцать, — я отвечаю, не смотря на него. А он голову наклоняет, все в глаза хочет посмотреть. Я делаю затяг. Дым едкий, сигареты дешёвые. — На меня посмотри, — тон Юрия не оставил никаких сомнений в том, что я должна на него посмотреть. Иначе...не знаю. Меня снова привяжут? Я смотрю на него. Только сейчас я замечаю, какие у него большие глаза, карие, почти черные. Бородка отросшая, серьга в ухе, татуировка от шеи и под ворот его форменной бордовой рубашки. Он смотрит на меня внимательно, а я боюсь не смотреть. Боюсь отвести взгляд. Иначе привяжут. Побьют. Отберут еду и даже сорочку. Или что обычно здесь делают с такими, как Женя? — Что ж ты тут забыла, — говорит Юра тихо. — Не наша ты. Не должно тебя тут быть. Не знаю, почему, но меня пробило. Я сначала даже не заметила, что сигарета выкурена до конца, и горящий фильт почти добрался до кончиков моих двух пальцев. — Ты же не такая, – санитар махнул головой в сторону Жени. Только сейчас я понимаю, что он имел ввиду, указывая на неё. — Ты как тут оказалась? Я тушу окурок о кафельный, потрескавшийся пол у своего бедра, едва не задев горящии фильтром ткань сорочки. «Ты же не такая. Ты как тут оказалась?» Я повторила это в своей голове раз десять, пока Юра, ожидая ответа, смотрел на меня. Я не знаю — и я жму для него плечами. Глаза защипало. Я не хотела плакать, но я заплакала. Юра видит, что я плачу. Он тянет руку, убирая мне челку, но потом встаёт и слегка хлопает себя по бёдрам — нервный жест. Растерялся. Не знает, что теперь делать, когда перед тобой, возможно, потенциально больная девчонка, которую ты же довел до слёз. — Ладно, не плачь, — Юра забирает пачку из рук Жени, и я поняла это, когда он уже клал пачку в свой карман. Я смотрела на его руки. — Всё будет нормально. Женя даже не подошла. Юра уходит в сторону, к выходу из туалета, и теперь я смотрю прямо, на кабинку без двери. Прямо на крышке унитаза сидит ужасно худой мужчина, раздетый, но в подгузнике. Он улыбается, смотря не то на меня, не то куда-то над моей головой. За мной лишь холодная стена. Слева — Женя, которая докуривает неспеша. Справа — раковина со сломанным смесителем. А я почему то здесь, хотя не должна быть здесь. «Ты же не такая. Ты как тут оказалась?»