Глава 2. Пойманные взгляды
21 июня 2026 г., 20:02
Вечер опустился на общежитие мягкими сумерками. За окном комнаты, которую Феликс делил с Джисоном, уже зажглись фонари, отбрасывая на потолок жёлтые разводы света. В комнате пахло мятным чаем и старой бумагой — Ликс устроился на своей кровати, поджав ноги и укрывшись пледом, и с головой ушёл в книгу.
Это был очередной любовный роман, который он тайком взял в университетской библиотеке, спрятав между учебниками по кондитерскому делу. На обложке красовались полуобнажённые мужчина и женщина в страстных объятиях, а внутри — всё то, что заставляло сердце Ликса биться быстрее и щёки гореть: взгляды, полные тоски, случайные прикосновения, запретные желания и, конечно же, альфы, которые умели говорить правильные слова в правильный момент.
Он перевернул страницу, задержав дыхание, когда герой наконец признался героине в любви под дождём. В голове почему-то всплыло лицо Хенджина — его улыбка, его смех, его глаза, в которых, казалось, отражалось всё небо. Феликс вздохнул и отложил книгу на колени, уставившись в потолок.
— Какой смысл мечтать о том, кто даже не знает о моём существовании? — прошептал он в пустоту.
— О чьём существовании?
Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел Джисон. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон: растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, глаза горят каким-то диким, почти безумным светом. Не сбавляя скорости, он подлетел к кровати блондина, скинул кроссовки на лету и рухнул рядом с ним на матрас, отчего Ликс подпрыгнул, а его книга соскользнула и упала на пол с глухим стуком.
— ДЖИСОН! — возмутился Феликс, пытаясь отодвинуться. — Ты меня чуть не задавил! И вообще, у тебя своя кровать есть!
— Забей, — выдохнул Хан, уткнувшись лицом в подушку Феликса и издав приглушённый вопль. — А-а-а-а! Ликс, я не вывожу! Я сейчас умру! У меня сердце остановится прямо здесь, на твоей кровати, и ты будешь виноват!
Ликс нахмурился, приподнимаясь на локте и заглядывая в лицо друга. Джисон перевернулся на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в потолок с выражением человека, который только что пережил нечто невероятное.
— Что случилось? — настороженно спросил блондин. — Ты выглядишь так, будто выиграл в лотерею. Или съел что-то несвежее. Я не могу понять.
Джисон медленно повернул голову и посмотрел на него с сияющей улыбкой, от которой у Феликса внутри что-то ёкнуло.
— Ликс, — сказал он голосом, полным благоговения. — Я только что играл для Ли Минхо.
Феликс замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, словно пытаясь догнать убегающий поезд.
— Что? — переспросил он, садясь прямо и подтягивая колени к груди. — Это же… это же самое важное событие в твоей жизни! И в моей! Я имею в виду — ну, рассказывай!
Хан засмеялся, приподнимаясь на локтях и закидывая ногу на ногу. Его лицо всё ещё было раскрасневшимся, а в голосе звучало что-то звонкое и счастливое.
— Сегодня вечером я пошёл в студию к Чану, как обычно. Думал, просто потренируюсь, может, новую песню допишу. А он говорит: «Джисон, у нас сегодня гость». Я думал — ну, кто-то из музыкантов, звукорежиссёр, может, новый продюсер. А заходит… — он сделал драматическую паузу, — заходит Минхо. И говорит: «Привет, я хотел послушать, как ты играешь». Я думал он шутит, когда писал мне это! А он действительно пришел!
Феликс прижал ладони к щекам, чувствуя, как они нагреваются.
— Он специально пришёл? Ради тебя?
— Он сказал, что слышал, как я играю на репетициях и ему стало интересно, — Джисон пожал плечами, но в его голосе звучала плохо скрываемая гордость. — Я думал, меня съедят на месте. А он просто сел в кресло и смотрел. Слушал. Всё время, пока я играл. Даже не отвлекался на телефон. Я спел ему свои песни. Сыграл на гитаре. Ну и немного на пианино. А он сидел молча, сложив руки на коленях, и улыбался. Так странно… Я не знал, что у него есть такая улыбка. Обычно он же смотрит на всех как на мебель, а тут…
— Он улыбался тебе? — перебил Феликс, чувствуя, как внутри разрастается тёплое, почти материнское чувство гордости.
— Всё время! — Джисон завалился на спину и зажмурился, прижимая руки к груди. — У меня сердце выпрыгивало из грудной клетки. А потом он встал, подошёл ко мне и сказал: «Джисон, у тебя невероятный голос. Я никогда раньше не слышал ничего подобного». И я чуть не расплакался, честно. Прямо там, перед ним. Я стоял и просто смотрел на него, как дурак, не зная, что ответить. А он… — Хан открыл глаза и повернул голову к Ликсу, его улыбка стала мягче и немного застенчивее, — он попросил мой номер телефона.
Феликс ахнул и прикрыл рот ладонью.
— Не может быть! Правда?
— Правда! — Джисон сел, схватил подушку и прижал её к груди, словно защищаясь. — Он сказал: «Я хочу пригласить тебя на свидание. Завтра вечером. Если ты, конечно, не занят». И я, представляешь, такой: «Э-э… да… нет… то есть я свободен… Да, я не занят, конечно, я согласен». И он улыбнулся этой своей кошачьей улыбкой и сказал: «Отлично. Я заеду за тобой в семь».
Ликс не выдержал. Он рассмеялся — громко, искренне, с каким-то невероятным облегчением и радостью. Он схватил подушку, лежащую рядом, и швырнул её в Джисона.
— Ты идиот! — воскликнул он, смеясь. — Ты просто счастливый идиот! Это же… Боже, Джисон, это же прекрасно! Поздравляю!
Хан поймал подушку и прижал её к себе, улыбаясь так широко, что глаза превратились в две щёлочки.
— Спасибо, — тихо сказал он, и в этом коротком слове было столько эмоций, что блондин почувствовал, как у него защипало в глазах. — Я до сих пор не верю, что это произошло. Со мной. С обычным Хан Джисоном, который вечно просыпает лекции и ходит с грязными волосами.
— Ты вовсе не обычный, — твердо сказал Феликс, наклоняясь и сжимая плечо друга. — Ты невероятный. И я так рад, что он наконец это понял. Ты заслуживаешь счастья, Джисон. Правда.
Хан посмотрел на него с благодарностью, и в его глазах заплясали смешинки.
— А знаешь, что самое интересное? — сказал он, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Когда я уже собирался уходить и натягивал куртку, я услышал, как Чан спросил у Минхо: «Ну, так где ты всё-таки взял те кексы? Хенджин до сих пор мне названивает и требует, что я с тебя выбил информацию. Он по ним с ума сошёл, готов целовать руки тому, кто их испёк. Я сам, признаться, не отказался бы от добавки».
Феликс замер. Его дыхание перехватило, и внутри разлилось странное, одновременно горячее и ледяное чувство. Он уставился на Джисона, боясь дышать.
— И… что Минхо ответил? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Джисон хитро прищурился и поднёс палец к губам.
— Он сказал, что это секрет, — прошептал Хан. — И что унесёт его с собой в могилу. Чан давил на него, спрашивал, не купил ли он их где-то в дорогой кондитерской. Но Минхо только усмехнулся и сказал: «Даже под страхом смерти не скажу. Это не моя тайна». И ушёл.
Ликс почувствовал, как его щёки вспыхнули пламенем. Он опустил голову, уставившись в плед, и попытался унять бешено колотящееся сердце.
— И что? — не унимался Джисон, наклоняясь ближе и заглядывая ему в лицо. — Это случайно не те кексы, которые ты сегодня пёк на практике? Те лимонные, с цедрой и воздушным кремом? Те самые, которые стоят в холодильнике?
Феликс закусил губу и медленно поднял глаза. Его лицо пылало так, что, казалось, можно было жарить яичницу.
— Джисон, замолчи, пожалуйста, — простонал он, пытаясь спрятать пылающее лицо. — Просто… ради всего святого…
— Так это ты! — Хан рассмеялся и ткнул его пальцем в плечо. — Ты испёк те кексы! И Минхо их утащил! И Хенджину они понравились! Так понравились, что он готов целовать твои руки! Ты слышишь?!
Феликс поднял голову и посмотрел на друга. В его глазах стояли слёзы — от смеха, от смущения, от той невероятной, почти невыносимой радости, которая разливалась по всему телу.
— Ему правда понравилось? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Хенджину? Серьёзно?
Джисон кивнул, его улыбка стала мягче и теплее.
— Очень. Чан сказал, что у него случился «вкусовой оргазм». Его слова. Прямо так и сказал. Хенджин требовал у Минхо имя кондитера, обещал золотые горы и даже, возможно, своё сердце в придачу, но тот держался как скала. — Хан взял Феликса за руку и сжал её. — Ты слышишь, Ликс? Самый красивый парень в универе ест то, что ты приготовил. И ему это нравится. Он бы хотел ещё. Может, и хотел бы узнать тебя, если бы знал, что это ты их приготовил.
Феликс прикрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая слеза — слеза счастья.
— Я не знаю, что мне делать с этой информацией, — прошептал он. — Я даже представить себе не мог, что он когда-нибудь попробует то, что я сделал. Я пёк их для практики… но когда Минхо подошёл, я просто не мог отказать. Я хотел, чтобы они попробовали. Хотел, чтобы Хенджин… — он запнулся. — Я идиот, да?
Джисон фыркнул и ущипнул его за щёку.
— Ты не идиот, ты влюблённый идиот. А это совершенно другое состояние, за которое никто не виноват, — Джисон сжал его плечо. — Но запомни: у тебя есть шанс. Если Минхо скрывает, что это ты испёк кексы, значит, он что-то задумал. Может быть, я могу помочь вам познакомиться.
Феликс смотрел на друга, и в его груди разрасталось что-то тёплое и одновременно пугающее. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. В душе вспыхнула надежда — маленькая, но яркая.
Снова зазвонил телефон Хана, и Джисон, взглянув на экран, издал звук, похожий на писк мыши.
— Это он! — выдохнул он. — Это Минхо! Наверное, хочет уточнить детали завтрашнего вечера! Я должен ответить!
Он вскочил с кровати, выбежал в коридор, и через мгновение оттуда донёсся его возбуждённый, счастливый голос. Феликс остался сидеть на кровати, прижимая к груди книгу, и его сердце билось в унисон с тиканьем часов на стене.
Он посмотрел в потолок, где играли блики уличных фонарей, и тихо прошептал:
— Спасибо, что тебе понравилось, Хенджин. Это самое лучшее, что я слышал за весь день.
И улыбнулся — первой за долгое время улыбкой, в которой не было ни капли печали.
***
В столовой университета царил привычный обеденный гул. Солнечный свет заливал помещение сквозь высокие окна, играя бликами на кафельном полу и создавая уютную атмосферу, которая совершенно не вязалась с тем напряжением, что витало в воздухе за одним из столиков у стены. Бан Чан сидел, откинувшись на спинку стула, с чашкой чёрного кофе в руках, и с лёгкой усмешкой наблюдал за сценой, разворачивающейся в нескольких метрах от них. Хван Хенджин, сидевший напротив, крутил в пальцах соломинку и тоже смотрел в ту же сторону, но выражение его лица было куда более сложным: смесь любопытства, лёгкого недоверия и какой-то странной, почти ностальгической задумчивости. — Ты только посмотри на него, — тихо сказал Чан, кивая в сторону столика у окна. — Я знаю Минхо уже пять лет и никогда не видел его таким. За столиком в окружении солнечных зайчиков сидели Ли Минхо и Хан Джисон. Они расположились друг напротив друга, и между ними явно происходило что-то важное. Минхо, обычно сдержанный и холодный, сейчас выглядел почти расслабленным. Его глаза были прикованы к Джисону, который что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя и периодически заливаясь смехом. На лице Минхо играла та самая кошачья улыбка, но в ней было что-то новое — мягкое, почти нежное. Он наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и слушал так внимательно, будто каждое слово, сказанное омегой, было бесценным сокровищем. — А ты заметь, как Джисон на него смотрит, — добавил Чан, делая глоток кофе. — Он весь светится. Явно не просто так Минхо так улыбается. Они там обсуждают что-то личное, я уверен. Видишь, как Хан смущается и отводит взгляд, а потом снова на него смотрит? Это явно не про музыку разговор. Хенджин проследил за взглядом друга. Джисон действительно выглядел очаровательно смущённым. Его щёки порозовели, а на губах играла та самая улыбка, которая появляется только тогда, когда человек влюблён и счастлив. Он слушал Хо, слегка наклонив голову, и в его глазах отражался весь мир. — Это невероятно, — протянул Хван, отрывая взгляд от парочки и переводя его на свои руки. — Я не думал, что Минхо вообще способен на такие чувства. Он всегда казался мне… ну, слишком занятым. Слишком холодным. Все эти его быстрые связи... — он поморщился, — я думал, он никогда не остепенится. — Люди меняются, — пожал плечами Чан. — Особенно когда встречают кого-то, кто заставляет их сердце биться иначе. Минхо, может, и кажется неприступным, но у него есть чувства. Просто он их хорошо прячет. А тут... — Крис кивнул в сторону их друга, — видимо, Джисон смог до него достучаться. — Видимо, — эхом отозвался Хенджин, и в его голосе послышалась лёгкая задумчивость. Его взгляд рассеянно блуждал по столовой, пока не наткнулся на фигуру в углу зала. Сердце пропустило удар, и альфа замер. Там, за столиком у дальней стены, сидел тот самый блондин, которого он видел в столовой каждый день, но никогда не замечал по-настоящему. Чан назвал его Феликсом. Омега сидел один, но не выглядел одиноким. Перед ним стояла тарелка с салатом и стакан воды, но он не прикасался к еде. Он смотрел куда-то в сторону Джисона и Минхо, и на его лице играла такая тёплая, такая искренняя улыбка, что у Хенджина перехватило дыхание. Он вгляделся внимательнее. Россыпь веснушек на бледной коже, пухлые губы, сложенные в сердечко, и глаза — такие яркие, такие живые, в которых отражалась целая вселенная. Феликс улыбался своему другу, и в этой улыбке было столько искренней, безусловной радости, что Хван почувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое и незнакомое. Почему он никогда раньше не замечал его? Этот омега был прекрасен. По-настоящему, совершенно прекрасен. И не той холодной, мраморной красотой, которую Хенджин привык видеть вокруг себя, а живой, настоящей, почти осязаемой. В его внешности было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Блондин чуть наклонил голову, наблюдая за тем, как Джисон смеётся над чем-то сказанным Минхо, и его улыбка стала шире. В этом жесте было столько нежности, столько любви к другу, что Хенджин почувствовал лёгкую зависть. — На что ты так смотришь? — спросил Чан, отвлекая Хвана от его размышлений. Он проследил за взглядом друга и усмехнулся. — А, Феликс. Милый мальчик, правда? Он учится на кондитера и, судя по всему, очень талантлив. Весь наш курс ходил когда-то счастливым после завтрака, потому что он принёс целую корзину маффинов в честь своего дня рождения. Говорят, они были божественными. Хенджин не ответил. Он всё ещё смотрел на омегу, чувствуя, как его собственные мысли путаются и теряются. Феликс заметил, что за ним наблюдают, и поднял глаза. Их взгляды встретились на мгновение. И в этот миг Хван увидел, как щёки блондина заливаются румянцем, а его глаза широко распахиваются от удивления. Ликс быстро отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, и нервно поправил выбившуюся из хвоста прядь волос. Его уши, выглядывающие из-под золотистых волос, стали ярко-розовыми. У Хенджина внутри что-то дрогнуло. — Чан, — сказал он медленно, не отрывая взгляда от Феликса, — почему я раньше его не замечал? Бан Чан удивлённо поднял брови. — Ты про блондина? Ну, не знаю, Хенджин. Может, потому что ты всегда смотрел только на себя, а на окружающих не обращал внимания? Или же твое внимание вечно крали искусственно-красивые омеги, которые тебя окружали, — усмехнулся он, но беззлобно. — Или потому что он всегда был в тени Джисона и Чонина? Но он правда очень милый. В этот момент Минхо поднялся из-за стола. Он что-то сказал Джисону на прощание, и омега, смущённо улыбаясь, кивнул, затем схватил свой рюкзак и быстро направился к выходу из столовой. По пути он на секунду остановился у столика Феликса, что-то быстро сказал ему и, похлопав по плечу, исчез за дверью. Хо же, с довольной улыбкой на лице, направился к своим друзьям. Он плюхнулся на свободный стул рядом с Чаном и Хенджином, закинул ногу на ногу и уставился на них с самодовольным выражением лица. — Ну что, наблюдатели? — спросил он, приподнимая бровь. — Всё видели? Всё заприметили? Чан усмехнулся, отпивая остывший кофе. — Видели, видели. Ты выглядишь как кот, который объелся сметаны. Поделишься, чего такого вы обсуждали, что ты так сияешь? Минхо откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В его глазах плясали озорные искры. — Мы обсуждали наше свидание, — сказал он спокойно, но с явным довольством в голосе. Чан покачал головой, но в его глазах читалась искренняя радость за друга. — Ты, Минхо, влюбился. Я знаю этот твой блеск в глазах. Признайся уже. — Я не отрицаю, — спокойно ответил Минхо, и его улыбка стала чуть мягче. — Впервые в жизни я встретил человека, который меня не бесит. И с которым я хочу проводить время. Это ли не чудо? Хенджин, который всё это время молчал, наконец подал голос. Его голос звучал странно — с ноткой лёгкой тоски и недовольства. — С каких это пор ты вообще ходишь на свидания? — спросил он, прищуриваясь. — Ты же всегда просто звал кого-то «перепихнуться» и на этом всё заканчивалось. Ты никогда не был романтиком. Минхо пожал плечами, не обращая внимания на резкий тон Хвана. — Возможно, я просто не встречал того, кто был бы достоин большего. А теперь встретил. И, знаешь, это приятное чувство. Надеюсь, ты тоже когда-нибудь его испытаешь. Хенджин фыркнул, отворачиваясь и утыкаясь взглядом в тарелку с пирогом, который он так и не тронул. Ему вдруг стало грустно, и он сам не мог понять почему. Откусил кусок — пирог оказался сухим и пресным. Совсем не таким, как те лимонные кексы, которые принёс вчера Минхо. — Я хочу ещё тех сладостей, — вдруг сказал он, глядя на друга. — Тех кексов, что ты приносил. Я всё о них думаю. Ты обещал достать мне их. Минхо взглянул на него с лёгким удивлением. — Я обещал, — кивнул он. — И я достану. Но... — он выдержал паузу, — я не могу раскрыть тебе источник. Пока что. — Почему? — в голосе Хенджина послышались капризные нотки. — Это какой-то секрет? Ты что, тайный агент кондитерской мафии? Чан усмехнулся в кулак, а Минхо лишь загадочно улыбнулся, поднимаясь со стула. — Может быть, — ответил он, беря свою куртку и перекидывая её через плечо. — Я пойду. У меня ещё есть дела перед завтрашним вечером. Хенджин, я принесу тебе кексы. Или что-то повкуснее. Обещаю. Он вышел из-за стола и направился к выходу, но на полпути остановился и оглянулся на стол, за которым сидел Феликс. Тот всё ещё сидел с книгой, но его уши всё ещё горели, а взгляд был устремлён в окно. Минхо едва заметно улыбнулся своим мыслям и скрылся за дверью. Хенджин проводил его взглядом, затем снова перевёл глаза на Феликса. Тот неожиданно поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом альфы. И снова — та же реакция: румянец, широко распахнутые глаза, нервное движение рукой, поправляющей волосы. И эта милая улыбка, которую омега попытался скрыть, но не смог. Альфа почувствовал, как его сердце снова пропустило удар. Он больше не мог игнорировать это чувство. Что-то в этом омеге, в его веснушках и улыбке, притягивало его с невероятной силой. И то, что он сам казался таким скромным, таким искренним и тёплым, заставляло Хвана чувствовать себя неуютно и одновременно взволнованно. Он вдруг осознал, что хочет узнать его. Бан Чан, проследив за взглядом друга, тихо рассмеялся. — Ты тоже заметил, да? — спросил он, не скрывая иронии. — Я думал, ты никогда не обратишь внимания на кого-то, кроме себя, но, видимо, жизнь преподносит сюрпризы. — Заткнись, Чан, — буркнул Хенджин, но в его голосе не было злости. Он снова посмотрел на Феликса, который теперь что-то писал в блокноте, склонив голову набок. Солнечный свет играл на его золотистых волосах, делая их похожими на расплавленное золото. Почему он раньше его не замечал? Почему все эти месяцы он проходил мимо, а сегодня вдруг увидел? Альфа тряхнул головой, отгоняя мысли, и взял в руки вилку, чтобы доесть пирог. Но еда казалась безвкусной. Он хотел не этого. Он хотел попробовать те лимонные кексы. И, возможно, познакомиться с тем, кто их испёк.***
В университете давно уже стемнело. Коридоры опустели, лишь кое-где горели тусклые лампы аварийного освещения, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. В здании творческого факультета, расположенного в старом крыле кампуса, было особенно тихо. Слышно было лишь гудение вентиляции и редкие шаги уборщицы где-то на первом этаже. Хван Хенджин бесшумно скользил по коридору. Он знал здесь каждый поворот, каждую скрипучую половицу — он частенько приходил сюда по ночам, когда мысли становились слишком громкими, а сон — слишком неуловимым. За спиной у него висел потёртый чехол с мольбертом, а в руке — небольшая сумка с красками и карандашами. Для него это было не просто хобби. Это было единственное место, где Хенджин мог быть по-настоящему собой, не надевая маску самоуверенного и блистательного альфы. Он толкнул дверь в небольшую, заброшенную аудиторию на третьем этаже, которую облюбовал ещё на первом курсе. Ему никто не мешал здесь, и он мог рисовать сколько угодно. Комната встретила его привычным запахом старой бумаги, пыли и растворителя. Единственный стол, стоящий у окна, был завален его эскизами и набросками. Но сегодня что-то было не так. Хенджин включил свет и замер на пороге. На его рабочем месте, прямо перед мольбертом, стояла аккуратная коробочка, перевязанная серебристой лентой и увенчанная пышным бантом. Он нахмурился, подходя ближе. Это было странно. Никто не знал о его тайном убежище. Только Минхо и Чан — но сегодня он им не рассказывал, что пойдет рисовать. — Что за… — пробормотал он себе под нос, ставя мольберт на пол и наклоняясь над коробкой. Он осторожно коснулся банта, словно боялся, что тот исчезнет. Лента была мягкой на ощупь, и Хенджин почувствовал лёгкое волнение, пробежавшее по спине. Кто мог знать, где он бывает? И главное — зачем оставлять ему подарок? Его пальцы дрогнули, развязывая бант. Он снял крышку, и в следующее мгновение комнату заполнил аромат. Тёплый, густой, бархатистый запах тёмного шоколада, смешанный с нотами масла и ванили, ворвался в лёгкие, заставляя альфу прикрыть глаза. — Боже… — выдохнул он. — Это… это невероятно… В коробке ровными рядами лежали брауни — идеальные квадратики тёмно-шоколадного цвета, покрытые тонкой глазурью и присыпанные сверху крошкой и, кажется, морской солью. Они выглядели как произведение искусства. Хенджин сглотнул, чувствуя, как у него потекли слюнки. Но что-то в этом запахе было странным. Помимо шоколада, Хван уловил ещё один оттенок — едва уловимый, но пронзительный. Ваниль. Но это была не просто ваниль. Она отдавала чем-то знакомым, чем-то, что он мог бы назвать… феромоном? Нет, это было слишком странно, даже для него. Он тряхнул головой, прогоняя глупые мысли. — Это просто ароматизатор, — сказал он себе, заглядывая в коробку. — Ванильный экстракт. Ничего больше. Но запах будто бы обволакивал его, смешиваясь с его собственным дыханием. Он не мог отделаться от чувства, что этот аромат был частью чьего-то присутствия. Чьего-то тёплого, уютного, домашнего… Хенджин взял телефон, который лежал рядом на столе, и быстро напечатал сообщение в их общий чат с Минхо и Чаном: «Чёрт возьми, Минхо, я обожаю тебя. Ты что, знаешь все мои тайные места? Эти брауни — просто божественны. Спасибо, что принёс их сюда. Я сейчас умру от счастья». Он отправил сообщение, положил телефон на стол и уже потянулся к одному из брауни, как вдруг экран снова засветился. Чан: «Минхо, ты что, извиняться так решил за то, что не рассказ Хенджину о создателе кексов?» Минхо: «Я вообще не знаю, о чём он говорит. Хенджин, какого чёрта? Я не приносил тебе никаких брауни. Во-первых, потому что я понятия не имею, что ты сегодня рисуешь, а во-вторых, я же на свидании с Джисоном». Хенджин уставился на экран, чувствуя, как брови ползут вверх от удивления. Чан: «Я хочу видеть это произведение искусства». Хенджин, всё ещё пребывая в замешательстве, сделал снимок открытой коробки с аппетитными шоколадными квадратами и отправил в чат. Чан: «Выглядит потрясающе. Минхо, это точно не ты?». Минхо: «Я не шучу. Я ничего не приносил. Хенджин, ты уверен, что это был подарок? Может, это просто осталось от кого-то?» Хенджин быстро напечатал ответ: «Конечно, уверен! Коробка была аккуратно упакована и стояла прямо перед моим мольбертом. Кто-то знает, что я сюда хожу. И этот кто-то умеет готовить лучше, чем все повара в нашем университете вместе взятые». Минхо: «Я ничего не знаю. Чан, ты?» Чан: «Я — нет. Хенджин, ты уверен, что тебе это не приснилось?» Хенджин фыркнул, глядя на экран. «Я в аудитории 317, вижу коробку и чувствую запах шоколада. Это точно не сон». В чате повисла небольшая пауза. Затем Минхо написал: «Возможно это тот, кто испек лимонные кексы… но как он узнал где ты прячешься по вечерам - я не в курсе.» Хенджин замер. Его сердце пропустило удар. Тот, кто испёк те невероятные кексы, от которых он до сих пор не мог забыть вкус. Но Минхо так упорно отказывался говорить, кто это был. «Ты хочешь сказать, что он знает, где я рисую? — написал Хенджин. — Откуда он может это знать? И почему он приносит мне еду? Мы даже не знакомы!» Минхо: «Не знаю. Но это странное совпадение, тебе не кажется? Вкусные кексы, потом — брауни… кто-то явно хочет произвести на тебя впечатление». Чан: «Или просто угостить. В любом случае, Хенджин, ты должен выяснить, кто это. И, кстати, если это так же вкусно как и кексы, я уже завидую». Альфа отложил телефон на стол, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее волнение. Он посмотрел на коробку, а затем перевёл взгляд на мольберт, который так и стоял нетронутым. Вдруг он осознал, что больше не хочет думать о тайнах. Он хотел попробовать эти брауни. Он осторожно взял один из квадратиков, поднёс его к носу и снова вдохнул тот самый аромат — шоколад, масло и таинственная, едва уловимая ваниль, которая казалась больше, чем просто ингредиентом. Он откусил кусочек, и в следующее мгновение его глаза закрылись сами собой. Брауни был влажным, но не сырым. Шоколадный вкус взорвался на языке, смешиваясь с нотками карамели и соли. Текстура была идеальной: плотная, но тающая, как облако. Хван издал тихий, довольный стон, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза. — Это… — прошептал он, проглатывая кусочек и тут же откусывая ещё один. — Это просто невероятно. Снова. Снова то же самое чувство. Как будто кто-то знает, что я люблю больше всего на свете. Как будто… Он не договорил. Он взял третий брауни, затем четвёртый, и вскоре на дне коробки осталась лишь шоколадная крошка и глазурь. Хенджин облизал пальцы, не стесняясь того, как это выглядит, и почувствовал, как внутри разливается тепло, которое не имело ничего общего с калориями. Он взял свой телефон и написал в чат: «Я только что съел почти все. Боже, Минхо, ты обязан рассказать, кто это сделал. Я готов на всё. Я готов носить его на руках. Он гений. ГЕНИЙ, слышите?» Минхо: «Это не мой секрет. Но, кстати, как прошел твой вечер? Надеюсь, ты что-то нарисовал?» Альфа опустил телефон и посмотрел на мольберт. Что-то щёлкнуло у него в голове. Или, возможно, это был сахар. Он почувствовал странный, почти маниакальный прилив энергии, который бывает только тогда, когда ты съедаешь слишком много сладкого, но в то же время он был вдохновлён. Он взял угольный карандаш и начал рисовать, не думая о композиции, не думая о линиях. Рука двигалась сама собой, будто кто-то другой направлял её. Он рисовал пейзаж — закатное солнце, огромное, тёплое, опускающееся за горизонт. Небо было в огненных оттенках: оранжевом, розовом, золотом. На переднем плане — тёмные силуэты деревьев, а вдалеке — маленькая фигура человека, который стоял и смотрел на солнце. Хенджин не знал, почему он нарисовал именно это. Он просто чувствовал, что это правильно. Он вспомнил аромат ванили, который всё ещё витал в комнате, и ему показалось, что он рисует именно его — тёплый, уютный, немного печальный и одновременно невероятно светлый силуэт. Он отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Глаза защипало от напряжения, но внутри было странное чувство умиротворения. Десерт, который он только что съел, будто дал ему что-то большее, чем просто энергию. Он дал ему вдохновение. Через минуту телефон снова завибрировал. Чан: «Ну что, ты уже выяснил, кто твой таинственный поклонник?» Хенджин усмехнулся, взял телефон и напечатал: «Нет. Но я его найду. Чан, ты не знаешь, кто в нашем универе умеет готовить так, что пальчики оближешь?» Чан: «Тебе нужно всего лишь расспросить все курсы кулинарного факультета.» Хенджин замер. Его взгляд упал на пустую коробку, и внутри разлилось странное, почти электрическое чувство. Он вспомнил того омегу с веснушками, который сидел в столовой и смотрел на него с такой застенчивой улыбкой. Того, чьи уши краснели, когда их взгляды встречались. Того, кто, возможно, знал того, кто испек это всё. Хван посмотрел на рисунок, затем на пустую коробку, и его сердце забилось быстрее. Он написал в чат: «А вы не знаете, с чего стоит начать?» Минхо: «Понятия не имею. Но я рад, что твоя личная жизнь начинает понемногу налаживаться». Он вышел из аудитории, оставляя за собой запах шоколада и ванили, и в его груди разрасталось что-то новое — что-то, что не имело отношения к сладкому. Это был азарт. И лёгкая, щекочущая надежда.
