Don't try to save me.

Ночь второй смены еще не отпустила берег. После того как Уилл с ленивой любезностью отпустил Макс, они с Лукасом оказались на чужом частном пляже — узкой полоске песка, скрытой от чужих глаз скалистыми выступами. Руки Лукаса медленно скользили по контрастным бедрам Макс — загоревшим, но все еще хранящим бледность там, где ткань купальника ревниво прятала кожу от солнца. Не давая рыжей прийти в себя, он приподнял ее — легко, словно она была соткана из лунного света, — и уложил на песок, нависая сверху, точно горная вершина, готовая рухнуть в долину. Макс в одно мгновение почувствовала, как лицо заливает краской — то ли от смущения, то ли от нахлынувшего возбуждения, которое пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с прохладой ночного воздуха. Каждое последующее движение рук Лукаса было изучающим, почти благоговейным: он проводил ладонями по ее бокам, целовал и покусывал кожу на животе, слегка приподнимая края блузки, обнажая ее, словно драгоценный свиток. Макс чувствовала, как прохладный песок под спиной смешивается с жаром его ладоней — контраст, от которого кружилась голова. Луна, полная и тяжелая, как спелый плод, висела низко над горизонтом, разбивая серебряные блики о черную гладь океана, и каждый вдох отдавался эхом в тишине, нарушаемой только шепотом волн. — Ты не жалеешь? — спросил он вдруг, останавливаясь у края ее юбки. Голос его звучал глухо, почти сливаясь с шумом прибоя — низкий, надтреснутый, словно он боялся услышать собственный ответ. Макс открыла глаза и увидела, как тени от ресниц падают на его скулы, делая лицо почти мальчишеским, несмотря на жесткую линию челюсти. Она не ответила словами — вместо этого потянулась к нему, проведя большим пальцем по его нижней губе, ощутив соленый привкус моря и горечи. Лукас задержал дыхание, и в этом невысказанном воздухе повисло все то, что они никогда не обсуждали: смены, усталость, их общая игра в легкие отношения, которые с каждым разом становились все менее легкими, обрастая коркой невысказанных слов. — Знаешь, — прошептала Макс, глядя куда-то в сторону, где небо встречалось с водой, — иногда мне кажется, что мы просто боимся остановиться. Потому что если остановимся, придется понять, что все это — не просто игра. — Она не смотрела на него, но чувствовала, как он замер — мышцы под ее пальцами напряглись, словно струна перед разрывом. Лукас долго молчал, его пальцы сжались на ее талии, а потом он резко приподнялся на локте, нависая над ней. В его глазах мелькнуло что-то, чего она не видела раньше — не привычная бравада или ленивое кокетство, а настоящая, почти испуганная решимость, как у человека, стоящего на краю пропасти. — А если я не хочу, чтобы это была игра? — Его голос сорвался на последнем слове, и Макс почувствовала, как ее собственное сердце сделало кульбит, ударившись о ребра. От столь резких слов внутри Макс что-то сжалось — тугой узел, который она носила в груди все эти два года. Больше всего на свете она боялась такого разговора, боялась, что однажды это произойдет, когда она будет не готова, когда броня даст трещину. Именно сейчас и был такой момент — беспощадный, как удар под дых. Макс немного поежилась — словно холод пробрался под кожу — и аккуратно столкнула Лукаса, садясь на песке. Пальцы дрожали, когда она стряхивала песок с волос, а волна желания отступила, словно ее и не было, оставив после себя только пустоту и горьковатый привкус на языке. — Ты же понимаешь, что все, о чем ты говоришь, просто невозможно между нами? — Макс аккуратно стряхивала песок с волос, не глядя на него. Голос звучал ровно, но где-то внутри дрожала струна, готовая лопнуть. — Почему? Я заберу тебя отсюда, и мы что-нибудь придумаем, чтобы это не было романом на лето, — голос парня звучал так по-настоящему, с такой отчаянной искренностью, что Макс могла бы поверить, что это действительно возможно. Если бы не знала, как устроен мир. — Лукас, у нас нет ничего общего, кроме секса, — твердо сказала Макс, и каждое слово отдавалось горечью на губах. — Мы слишком разные. Все вокруг нас слишком разное, вплоть до круга общения. Ты живешь в другом мире, Лукас, а я — всего лишь гостья в твоем. — Не начинай, — он дернул головой, и в голосе прорезалась резкость. — Твой круг общения только и заключается в мальчишке, который, как мне кажется, балуется наркотой. Ты серьезно? — Что? — Макс удивленно подняла брови, и в глазах мелькнула боль, острая и колкая. — Вот, то о чем я говорю, Лукас. Ты другой. Ты можешь позволить себе судить о человеке, которого даже не знаешь. И так заведено у всех таких, как ты — смотреть сверху вниз, раздавать ярлыки, не утруждая себя пониманием. — Таких, как я? Это каких же? — в его голосе зазвенела обида, почти мальчишеская. — Рожденных с золотой ложкой в зубах, — почти шепотом проговорила Макс, поднимаясь на ноги. Песок осыпался с ее одежды, холодный и липкий. — Что ты обо мне знаешь? Мы спим каждое лето на протяжении двух лет. Как зовут мою маму? В каком штате я родилась и жила до шестнадцати лет? А? Ну же, Лукас, скажи мне, раз ты так уверен, что все обо мне знаешь. К сожалению, Лукас действительно понял, что ничего не знал о человеке, стоящем перед ним — эта мысль ударила его, как пощечина. Но это не отменяло его искренних чувств. Он правда давно был в нее влюблен — до дрожи в пальцах, до боли в груди, до желания разорвать этот чертов круг. — Вот и все, — голос Макс дрогнул, но она взяла себя в руки, сжав кулаки. — Так какое же мнение у тебя обо мне? Может, я тоже наркоманка или просто давалка? Скажи мне, Лукас! Скажи, чтобы я наконец поняла, кто я для тебя. — Нет, Макс! — он почти выкрикнул это, и в голосе звучала такая ярость, смешанная с отчаянием, что волны, казалось, замерли. — Я люблю тебя, мать твою, и мне не плевать на твое прошлое, я бы с удовольствием узнал о нем все, ясно?! Я хочу знать, я хочу быть частью этого, а не просто летним воспоминанием! — Лукас, не обманывайся чувствами, ладно? — слезы предательски скатывались по ее щекам, горячие и соленые, смешиваясь с морским воздухом. Она была рада, что ночью их не было видно — эта маленькая милость темноты. — Это просто химия, просто привычка, просто лето. — Макс, я говорю то, что чувствую, — он шагнул к ней, и в его голосе звучала мольба. — Я готов на все ради тебя. Даже терпеть этого парня… Как его там. — Уилл, его зовут Уилл, — обида комом застряла где-то в горле, перекрывая дыхание. — Он мой единственный друг, который когда-то написал мне на форуме по комиксам и стал ближе, чем весь чертов мир. Он слушал все мои истерики, после каждого твоего отъезда. Он практически часть меня, а ты даже не можешь запомнить его имя. Хотя до вашей встречи я упоминала его миллион раз. Миллион, Лукас. И ты ни разу не услышал. — Господи, это просто друг, — он провел рукой по волосам, и в жесте было столько раздражения и растерянности. — Ты наверняка тоже не знаешь всех моих друзей. Это бред, Макс. Ты ищешь повод, чтобы оттолкнуть меня. — Бред? — она выпрямилась, и голос ее зазвенел сталью. — Майк — лучший друг с первого класса. С Оди вы познакомились после третьего класса, когда ее папу поставили начальником полиции Лос-Анджелеса. С Дастином — уже в колледже, на первом курсе, когда он перепутал лекционные залы и сел рядом с тобой с пиццей в руках. — она размахивала руками, описывая все кратко, но каждое слово было выверено, точно удар скальпеля. — Мне продолжать? — голос ее сорвался. — Или ты наконец поймешь, что я знаю о тебе больше, чем ты сам о себе помнишь? А ты не знаешь обо мне ничего. Ничего, Лукас. — Откуда… — выдохнул он, садясь на песок и проводя рукой по лицу. — Откуда ты всё это знаешь? Макс горько усмехнулась и обхватила себя руками, будто пытаясь согреться. — Потому что я слушала. Каждое чёртово утро, когда ты в полусне болтал обо всем. Каждый раз, когда мы лежали в постели, а ты рассказывал о том, как вы вчетвером чуть не сожгли папину яхту. Ты думал, я сплю. А я запоминала. Всё. — Если ты дашь мне шанс — я обещаю, что больше никогда не пропущу ни одного слова. — Просто… — Макс понимала: если даст ему шанс, сердце разобьётся вдребезги. — Просто давай продолжать то, что у нас выходит лучше всего. А сейчас… отвези меня домой. — Ладно. Я отвезу тебя домой. Но знай: я не сдаюсь. Если ты думаешь, что я позволю тебе просто сбежать, спрятавшись за эту дурацкую стену… ты плохо меня знаешь. Он резко развернулся и зашагал к машине — на этот раз не обернувшись. Макс нервно двинулась следом, не проронив ни слова. Мотор взревел, вплеснув в ночную тишину глухой рокот. Фары полоснули по дороге, выхватив из темноты кусты ежевики и ржавый знак «Частная собственность». Джип рванул с места и через несколько секунд растаял за поворотом, оставив после себя лишь запах бензина и взметённый песок.

***

Дом встретил Майка тишиной — плотной, вязкой, словно ожидавшей его возвращения. Он бросил ключи на тумбу, и металлический звон раскроил ночную мглу. Уже собираясь подняться наверх, он услышал её голос — тихий, но режущий, как стекло: — Где ты был? Оди стояла в проёме арки, опершись плечом о косяк. В руке покачивался бокал с вином, и взгляд её — чуть раскосый, с поволокой — выдавал, что этот бокал далеко не первый. — Решил покататься по городу, — ответил Майк, надеясь, что разговор иссякнет сам собой. Но Оди не отпускала. — В четыре утра? — Да. — Ясно. По её тону он понял: ничего ей не ясно. Ни-че-го. — Оди, давай не сейчас. — А когда? Когда у тебя появится настроение? Когда ты соблаговолишь сказать мне больше двух слов? Когда, Майк? Раздражение подступало к горлу, застревало комом, и никто не помогал его проглотить. Все вокруг только подливали масла: Дастин в баре, этот проклятый официант, даже пустынные улицы, по которым он бродил, — всё дышало глухой злостью. — Я устал, — бросил он коротко. — Вот оно, снова. — В её пьяном голосе скользнул смешок, а тело уже качнулось в его сторону. — Хочешь знать, от чего устала я? — Ну, просвети. Майк опёрся локтем о перила лестницы, впился в неё взглядом. Она цедила слова медленно, с наслаждением, с надеждой, что каждое из них войдёт под кожу: — Я устала, что ты не замечаешь людей вокруг. Не замечаешь их чувств. Лишний раз не спросишь, как у них дела. Тебя никогда не беспокоило, что я чувствую, когда слышу от тебя чужой запах. Когда вижу, как ты смотришь на задницу другого человека. Например, на задницу нового официанта. — Ты пьяна, Оди. И ты переходишь границы. — Границы? — Она рассмеялась — горько, с надрывом. — Это ты говоришь мне о границах? Человек, который исчезает посреди ночи, не берёт трубку, а когда возвращается — смотрит сквозь меня? Она шагнула вперёд. Бокал в её руке дрогнул, и несколько капель красного вина упали на светлый паркет, растеклись алыми пятнами. — Я видела, как ты смотрел на него. Я не слепая, Майк. И я не дура. Ты так смотришь на всех, кого потом трахнешь. В горле у него пересохло. Он хотел огрызнуться, сказать, что она всё выдумывает, что она ревнует ко всем подряд. Но вдруг всё это показалось бессмысленным — пустым, как ночная улица. — Даже если я его и трахну, то что? — Майк поднял брови. — Мне казалось, мы давно сошлись на том, что наши отношения — формальность. Только чтобы обеим семьям было удобно. Разве нет? Оди замерла. Её лицо, ещё секунду назад раскрасневшееся от вина и гнева, вдруг побелело. Бокал в её руке дрогнул, но она не поставила его — только сжала пальцы так, что костяшки побелели. — Формальность, — повторила она. Голос сел, стал тихим и чужим. — Значит, вот как это теперь называется. — Я повторяю ещё раз: мы можем обсудить это позже. Когда ты будешь трезвой. Она развернулась и пошла наверх. На лестнице остановилась на мгновение, не оборачиваясь: — Я хочу, чтобы ты любил меня как раньше. А не формально. Больше не о чем говорить. Вот и всё.