Документы на любовь

Понедельник начался для Нила с чашки идеального кофе и привычного чувства контроля. Но ровно в 10:15 контроль полетел к чертям. Дверь его кабинета распахнулась, и на пороге появился курьер в дорогой форме, удерживающий в руках огромную, едва умещающуюся в проем коробку. За ним, давясь от смеха, подглядывали коллеги из общего отдела. — Нил Джостен? — уточнил курьер. — Вам доставка. Без права отказа. Нил нахмурился. Конфигурация его рабочего стола была нарушена самым бесцеремонным образом: коробку опустили прямо на недавно заполненные бланки. Когда курьер ушел, Нил осторожно вскрыл картон. Внутри не было бомбы. Там был абсолютный, концентрированный кошмар перфекциониста. Эндрю прислал ему три тысячи канцелярских скрепок. Но они не лежали в коробках — они были перепутаны между собой в один гигантский, звенящий стальной ком. Поверх этого металлического ужаса лежала записка, написанная размашистым, небрежным почерком: «Слышал, ты любишь порядок, Джостен. Распутай это. Если справишься до пятницы — я больше не буду тебя преследовать. Если нет — ты выпьешь со мной тот розовый кофе и подпишешь документ. Время пошло». Нил несколько минут просто смотрел на этот вызов. Его внутренний голос кричал, что нужно выбросить всё в шредер. Но азарт, который Эндрю так умело в нем разжёг, победил. Давно он не испытывал чувства, словно отрываешься от погони на машине, оставляя людей отца с пустыми руками. Нил достал первую скрепку. Всю неделю рыжик вел двойную жизнь. Днем он проверял договоры, а в каждую свободную минуту — на обеде, во время коротких перерывов — его пальцы методично, одну за другой, освобождали скрепки из плена, раскладывая их строго по цветам и размерам в новые прозрачные лотки. Это была безумная, медитативная игра, и Нил ловил себя на мысли, что думает об Эндрю гораздо чаще, чем следовало бы. Он представлял, как этот ненормальный придурок сидел и своими мозолистыми пальцами специально запутывал этот ком, думая о том, как вывести его из себя. К вечеру четверга коробка была пуста. На столе Нила идеальными рядами стояли боксы со скрепками. Нил выиграл этот раунд. Он ждал пятницы, чтобы умыть Эндрю его же проигрышем, но Эндрю в офисе так и не появился.

***

В пятницу, за пятнадцать минут до окончания рабочего дня в кабинет Нила бесцеремонно вошел Мэтт Бойд — его коллега из юридического отдела, огромный, добродушный парень и по совместительству единственный человек в этой конторе, которого Нил мог назвать другом. — Джостен! — Мэтт хлопнул ладонью по столу, отчего лотки со скрепками тихо звякнули. — Бросай свои бумажки. Сегодня исторический день. Ты идешь со мной. — Мэтт, сегодня пятница. В 17:20 я должен быть в кофейне... — начал Нил свой стандартный отказ. — Никаких кофеен! Моя Дэн достала два билета в «Рай»! Это закрытый клуб, туда очередь на полгода вперед! Сегодня там выступают мои любимые пепельные ребята — дикая рок-группа, они сейчас во всех чартах. Дэн работает на их радио-продвижении, ей дали проходки в вип-зону. Нил, ты три года не вылезал из своего офиса. Погнали, там будет громко, легальный алкоголь и нереально крутая музыка! Нил хотел сказать «нет». Но взгляд упал на идеально рассортированные скрепки. Эндрю не пришел за своим поражением. Внутри Нила ворочалось странное, злое разочарование. Ему хотелось выплеснуть это раздражение. — Ладно, — неожиданно для самого себя сказал Нил. — Но, если мне не понравится, я уйду через полчаса. — Идет! — Мэтт просиял так, словно выиграл в лотерею.

***

Клуб встретил Нила оглушающим басом, от которого вибрировали ребра, темнотой и вспышками неонового света. Пахло пивом, потом и кожей. Для Нила, привыкшего к стерильной тишине архивов, это было сродни падению в преисподнюю или прошлое, считай одно и то же. Мэтт уверенно тащил его за рукав сквозь толпу к ограждению второго яруса — на балкон для важных гостей. — Сейчас начнут! — прокричал Мэтт прямо в ухо Нилу, пытаясь перекричать гул толпы. — Их басист — полный псих, чувак! Говорят, он играет так, будто хочет сломать гитару или чьи-то пальцы! Не знаю, как он может существовать в одном пространстве с их барабанщицей – Рене Уокер? Она же сущий ангел! Площадка внизу утопала в сизом дыму. Люди взревели так, что Нил поморщился. Вдруг, по периметру зала зажегся мертвенно-бледный, синеватый свет. По залу пронесся низкий, утробный гул. На сцену вышли музыканты. Началось всё с плавной мелодии. Нил равнодушно смотрел вниз, пока к микрофону не вышел вокалист- Кевин Дэй, как Джостена проинструктировал Мэтт. По словам Бойда, голос Кевина на записи всегда казался академически правильным, но живьем, на концертах он превращался в нечто первобытное. У Дэя был широкий диапазон — от бархатного баритона в куплетах до пронзительного, почти болезненного фальцета. В начале «Itch» Кевин пел низко, почти интимно, на грани шепота. Его голос звучал матово, с легкой, контролируемой хрипотцой. Он растягивал гласные так, словно ему физически тяжело давалось каждое слово, передавая ту самую паранойю и зуд, о которых шла речь в песне. Но это всё стало неважным, когда слева от него, в тени огромных колонок, не встал парень с бас-гитарой. На нем были тяжелые армейские ботинки, черные рваные джинсы и майка без рукавов, полностью открывающая мускулистые руки. Руки, обмотанные черными тканевыми повязками от запястий до локтей. Нил замер. Его пальцы намертво впились в железные перила балкона. Гитарист сделал шаг вперед, попадая под луч прожектора. Свет заиграл на его светлых волосах. Он вскинул голову, и Нил, даже несмотря на расстояние, узнал этот скучающий, пофигистичный и одновременно смертоносный взгляд карих глаз. Это был Эндрю. Он не кричал, не прыгал по сцене, как остальные. Он стоял на месте, широко расставив ноги, и его пальцы с невероятной, пугающей скоростью летали по струнам, извлекая из баса такой глубокий, грязный и мощный звук, что у Нила внутри все перевернулось. Эндрю играл с абсолютным презрением к залу, но эта его отстраненность и порождала безумную энергетику. Он властвовал над этой толпой, не прикладывая никаких усилий. «I've got an itch, и я не могу его унять...» Эти слова и этот дикий ритм запустили в голове Нила механизм, который он годами пытался уничтожить. Внутри него, где-то глубоко под застегнутой на все пуговицы офисной рубашкой, заворочался тот самый «зуд». Почему кто-то может позволять себе такую яркую свободу, как эти музыканты, а он САМ отнял её у себя? Нил ведь стал контроль фриком не просто так. Весь его идеальный порядок, маниакальная одержимость правилами — всё это было лишь броней. Железным щитом, который он сковал сам для себя после ужасного, кровавого детства. Тогда, в бегах, малейшее проявление эмоций, секундная слабость или спонтанное желание могли стоить ему жизни. Его учили быть невидимым, предсказуемым, тихим. Нил запер себя в бетонной конуре, запретив себе чего-то хотеть. Запретив себе испытывать этот чертов зуд — желание сорваться с места, закричать, совершить глупость, почувствовать себя живым. И только в этот момент он вдруг подумал: как такое могло произойти, что после всех запретов матери, во взрослом возрасте он сам стал своим тюремщиком? Парень и не заметил, как закончилась песня и началась следующая. Свет на сцене мгновенно сменился на кроваво-красный. Все остальные музыканты отступили в тень, оставляя Эндрю одного под этим лучом. Золотые волосы басиста стали на время кровавым ореолом, приковывающим внимание всех присутствующих. Клуб накрыла зловещая, тяжелая тишина, которую разбивал только сольный, гипнотический бас Эндрю. Звук был настолько низким, что Нила словно прошивало вибрацией насквозь. Это был ритм шагов человека, идущего на казнь — или совершающего её. «Похороните меня лицом вниз, когда я умру...» — хрипло запел вокалист. Текст песни падал в сознание Нила тяжелыми каплями. «Я бегу с тех пор, как был мальчишкой...» Нил вздрогнул. Эта строчка, написанная черт знает кем и когда, сейчас била точно в него самого. В человека, который спрятался за инструкциями и скрепками от собственного прошлого. В какой-то момент, словно повинуясь инстинкту, Эндрю поднял голову и посмотрел прямо на вип-балкон. Среди сотен лиц его взгляд безошибочно нашел Нила. Миньярд не удивился. На его губах заиграла та самая опасная, хриплая усмешка, которую парень видел в кофейне. Он приподнял гриф гитары, словно салютуя Нилу, и ударил по струнам с удвоенной силой. Джостен не мог дышать. Вся его правильная, выверенная до миллиметра жизнь в этот момент окончательно треснула и развалилась на куски под аккорды чужого баса. Этот ненормальный не просто ворвался в его рутину — он подчинил её себе. — Ну как тебе?! — восторженно заорал Мэтт, прыгая рядом. — Крутые, да?! Нил не ответил. Он смотрел только вниз, на Эндрю, и впервые в жизни ему не хотелось сбежать от беспорядка, что было ему несвойственно. Ему хотелось шагнуть в него с головой.