Триптих

— Решил что-нибудь? Арсений улыбается мягко и невинно, как будто зовёт выпить какао на залитой утренним солнцем веранде в парке или покормить уток в пруду, а не потрахаться в квартире, в которой Антон никогда не был, с людьми, с которыми до этого судьбоносного вечера ни разу не разговаривал, но что-то лисье в его чертах на секунду пробивается — и тут же исчезает, заставляя Антона сомневаться, не показалось ли ему. Не то чтобы это на что-то влияло, когда он и так очарован по самые уши, но всё же любопытно, сколько там, под этой расслабленностью, слоёв. Арс, напротив, эмоции не прячет и в самоконтроль старается как будто бы не так тщательно — его голодный взгляд скользит по телу вполне ощутимо, будоража и вынуждая нетерпеливо сводить ноги в попытке скрыть зарождающееся возбуждение. Хотя одинаковые ухмылки на одинаковых лицах намекают на то, что старается он зря. Ну и ладно. Ну и смотрите, черти, на дела рук своих. Хотя вот как раз рук на себе Антону очень не хватает: пока что ему обломились только пальцы на плече, почти дружески огладившие сверху вниз, и сжавшаяся на коленке ладонь, а нафантазировалось за это время кое-что совсем не такое невинное. Воображение у Антона всегда было бурное, а перспектива участия в любых непотребствах с его телом целых двух пар этих самых рук и вовсе запускала внутри какую-то непостижимую реакцию, совмещающую в себе стыд (заранее), волнение (типичное, хотя и усиленное во сто крат) и полное любопытства желание (непривычно огненное). Они бы могли сотворить с ним совершенно потрясающие и сводящие с ума вещи, а Антон бы позволил им очень, очень многое, практически всё. Не то чтобы кто-то другой на его месте смог бы устоять, если бы два невероятно красивых близнеца сидели по обеим сторонам от него и соблазняли его весь вечер, заставляя сердечко трепыхаться то ли от восторга, то ли от маячащей на горизонте тахикардии, от которой теперь не отшутишься — тридцатник всё-таки уже стукнул если не по голове, то по то и дело болящей спине так точно. Антон и одного такого неземного бы еле выдержал, а уж двоих и подавно. Это явно какое-то нарушение общемировой, а, может, и межгалактической гармонии, но пока их такое всеобъемлющее внимание сосредоточено на нём, жаловаться он точно не станет. Он слышал о них от Димки (интригующая прямая цитата: «Ебанутые, но безопасные»), видел их здесь раньше — контингент подобных закрытых мероприятий всё-таки не меняется так уж часто, чтобы каждый раз теряться в толпе незнакомцев, а конкретно этих двоих не заметить было бы трудно. Но взгляды издалека совсем не подготовили его ни к тому, какими красивыми они окажутся вблизи, ни к тому, что просто подойдут к нему вдвоём, по какой-то причине выбрав из всех присутствующих, представятся разными формами одного имени, будут смотреть с хорошо считывающимся даже обычно слепым в таких вещах Антоном интересом, вести оживлённые беседы, вбрасывая намёки с двойным (ха) дном и в итоге недвусмысленно предложат поехать к ним. Антон сначала даже растерялся, потому что он мог после пары бутылочек пива кое-как допустить вариант развития событий, при котором понравился одному из них, но сразу обоим — расскажите, в чём подвох или по какому поводу праздник? Впрочем, дальнейшее общение, взгляды и комплименты убедили его, что, согласно Диме Билану, невозможное действительно возможно, даром что Антону всегда больше нравился Серёжа Лазарев. От этого осознания сердце совсем расшалилось, а уж какое выражение застыло на лице, Антон и представлять не хотел — дурацкая мультяшная мимика, которая целиком и полностью отражала его неумение врать. Хотя раз близнецы до сих пор сидели рядом, так близко, что он слышал смешавшиеся в причудливый алкогольный коктейль запахи их духов, всех всё очевидно устраивало. Одинаковые и разные, словно небо на рассвете и перед закатом, они заинтересовали его с первой же секунды взаимодействия, а теперь ему не терпелось узнать их и с более откровенной стороны. Арс — серьёзный, собранный, с короткой стрижкой и повадками лидера. В рубашке, классических джинсах, с дорогими часами на запястье и гладко выбрит. Глаза — яркие, выбивающиеся из строгого образа, словно нарисованные. Если бы нужно было охарактеризовать его одним словом, Антон выбрал бы «порядок» — не сухой, офисный, а внутренний, словно бы сообщающий о том, что этот человек давно разобрался в том, кто он и что с этим делать. Пахло от него чем-то морским и немного мятным, освежающе и терпко. Арсений — мягче, расслабленнее, с волнами кудрявящихся волос и весёлой сумасшедшинкой в глазах. В безразмерной футболке, узких штанах, с ниткой жемчуга на запястье и двухдневной щетиной на лице. От него исходил аромат табачной ванили — сладковатой, насыщенной и в больших дозах даже опасной для обоняния. Его слово — «хаос», но не бестолковый, а выверенный, и в этом смысле они друг другу не противоречили, а как будто бы образовывали что-то новое, особенное и неповторимое. Антон не разбирается в психологии близнецов, он и встречал-то их до этого лишь в фильмах, поэтому может лишь строить теории, и по одной из них ему нравится представлять их выходцами из соседних вселенных с микроскопическим отступлением каждой детали от канона в противоположные стороны. И как тут не захотеть увидеть больше? — Поедем, — озвучивает своё решение Антон, делая вид, что и впрямь серьёзно размышлял над вариантами, и первым поднимается на ноги. Можно было бы, конечно, просто подняться на второй этаж и найти свободную комнату, но перспектива валяться на подозрительных простынях как-то не прельщает. Антон, безусловно, знает, что у Серёжи на чистоте пунктик, поэтому везде не просто убрано — вылизано совсем не в эротическом смысле, но что-то ему в этих комнатах всегда претило и мешало расслабиться, заставляя чувствовать себя товаром на конвейерной ленте, даже если речь шла всего лишь о разговоре в тихом месте. Сегодня же тем более хочется чего-то уединённого, и, видимо, не только ему. Забавно, что в обычной ситуации он бы и к двум малознакомым мужикам домой не поехал, но тут то ли звёзды сошлись, то ли Венера напала на Юпитер и расстроила Ваню Дмитриенко, то ли где-то на другом континенте рой бабочек одномоментно взмахнул крыльями. Итог один: Антон предвкушает, но безумно волнуется. Первого хватает, чтобы согласиться, а со вторым придётся сражаться уже в процессе, но ему не привыкать. Близнецы тут же плавно встают следом. Арс берёт его за руку и тянет вперёд, к выходу, а Арсений идёт сзади, периодически касаясь тёплой рукой поясницы — то ли поддерживая, то ли ненавязчиво распаляя. Антону кажется, что все в комнате прямо сейчас смотрят на них и точно знают, куда и зачем они идут. На дружеский чай три в одном, не иначе, не забудьте достать пакетики, хихикает Антон про себя, встречает ухмыляющийся взгляд Димы в толпе и заливается краской. Ну и пусть все фантазируют о том, как именно можно распять Антона между двух красивых тел, пусть завидуют ему. Антон и сам себе немного завидует, хотя щёки всё равно бесконтрольно горят — увы, над приливами крови к самым палевным местам на теле он совсем не властен. В такси Антон снова оказывается сосиской между двух булочек (и опять смеётся про себя — это точно нервное), и поначалу в этом ничего такого нет, кроме самого факта, но в какой-то момент близнецы, не сговариваясь, укладывают руки ему на бёдра. Пальцы просто лежат, согревая сквозь ткань, никуда дальше не ползут, а Антона всего перетряхивает от жара. Если бы водитель повернулся к ним и опустил взгляд, он бы понял, что на Антона заявили права, а ему это очень нравится. Шалея от собственной смелости, он накрывает обе ладони своими и сдвигает их на внутреннюю сторону — пальцы тут же сжимаются, и стон удаётся сдержать лишь чудом. Распалённый поездкой и собственной фантазией, Антон выходит из такси с предчувствием, что его зажмут прямо в подъезде. Но ни в лифте, ни в прихожей светлой квартиры на тринадцатом этаже на него никто не набрасывается: все чинно разуваются и по очереди посещают ванную — никаких тебе жарких зажиманий и оголений у порога. Антон, домывая последним свои руки, начинает думать, что его и впрямь позвали чаи гонять, а не лысого, когда Арсений без предупреждения прижимается сзади, протягивает вперёд полотенце и, вытирая им руки Антона, спрашивает: — Хочешь в душ, м? От его дыхания волоски на задней стороне шеи встают дыбом, а потом до Антона доходит подтекст вопроса, и вдохнуть получается лишь со второй попытки. — Я… был там недавно. — Хороший мальчик. Блять. Арсений обходит его, бросает полотенце на стиралку и становится лицом к лицу. Касается пальцами шеи, обводит уши и останавливается на горячих щеках. Улыбка у него уже другая — лукавая, обещающая всё и сразу, но с каким-нибудь хитровыебанным условием, и Антону не терпится его выполнить. И желательно стать таким же, как оно, если можно. Спасибо, пожалуйста. Взгляд Арсения гипнотизирует — Антон смотрит в красивые голубые глаза и не хочет, чтобы это когда-нибудь прекращалось. Там, за ними, прячутся тайны и загадки, к которым тянет прикоснуться, поэтому Антон накрывает руки на своих щеках, гладит то ли их, то ли ими — себя, не разобрать, ведь Арсений становится ещё ближе и спрашивает: — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Да. — Волшебное слово? Антон очень хочет быть хорошим для него. — Пожалуйста. Арсений тянет его голову ниже — Антон успевает закрыть глаза, но не подготовиться к тому, как приятно будут ощущаться чужие губы. Арсений целует нежно и уверенно, изучает подушечками пальцев лицо, а Антон уже не знает, где его собственные руки, поэтому лишь отвечает с жадностью, приглашающе открывает рот и встречает чужой язык своим с тихим стоном. Боже, как давно он не целовался так, чтобы губы дрожали, а под веками вспыхивали завораживающие огни цвета конкретных глаз. Ему сладко, и жарко, и правильно настолько, насколько как будто бы не должно, но думать об этом некогда — нужно целовать Арсения и умирать. Когда талии касается ещё одна пара рук, вырванный из согревающего тумана Антон вздрагивает. — Про меня забыли, — говорит Арс. Арсений немного отстраняется, и Антона тут же целует другой близнец. Сразу глубоко и влажно, ненасытно, отчего голова кружится, поэтому приходится нащупать чьи-то плечи для опоры и отдаться процессу с новой силой. Арс целуется иначе: его губы не танцуют, завлекая, но берут, голодно и бескомпромиссно, и этому напору тоже хочется подчиниться. Правда, когда они снова меняются, всё смешивается в один пульсирующий шторм, терзающий его губы, и Антон перестаёт различать их на вкус. Да и незачем, по правде, ведь сейчас имеет значение не разделение, а объединение всех троих в ураган удовольствия. В ванной тесно, но Антон задыхается не поэтому. Два тела прижимаются к нему с двух сторон, пока губы мучают, а пальцы гладят и щупают, и он млеет, плавится между ними, несмотря на то, что никто ещё даже не разделся. Когда настойчивая ладонь сжимает его между ног сквозь джинсы, Антон дёргается и заезжает коленом по раковине, ойкает кому-то в рот — он запутался, чей язык в этот момент оглаживал его нёбо — наступает на чью-то ногу и пристыженно опускает голову. Боже, какой кошмар. Тёплые пальцы касаются его подбородка, предлагая посмотреть перед собой, и когда он это делает, то замечает, что близнецы снова смотрят на него одинаково — со смесью веселья и какой-то неожиданной нежности. — Реакция кошки… — начинает Арс. — …грация Антошки? — заканчивает Арсений. Они как будто забавляются, по-доброму, но всё равно ужасно смущающе, и Антон, пытаясь сменить курс, на остатках бравады выпаливает, кажется, слишком громко: — Мы трахаться будем, нет? Арсений смеётся. — Нет, мы будем любиться. — Расширять тугие пространства в погоне за оргазмами, — подхватывает Арс. — Исследовать все торчащие высоты и глубокие ямы на местности. — Скрещивать поднятые флаги за честь кого-нибудь важного. Антон, несмотря на отчётливо ощущающееся возбуждение и побаливающие с непривычки губы, хихикает. — Боже, вы ужасные. Арс снова берёт его за руку, предлагая следовать за ним. — Пойдём, смущашка. Оптимистично заглядывая в будущее часом ранее, да и ориентируясь на случившиеся только что поцелуи, Антон успел представить вполне конкретную динамику их интригующего трио: Арсений будет поддаваться и позволять, Арс будет руководить и направлять. Он сам был «за» любой расклад, хоть раком, хоть боком, лишь бы без жести и с проговариванием желаний всех сторон, но было интересно, как всё-таки распределятся роли в этом камерном спектакле с высоким рейтингом. Против всех ожиданий, к стене спальни его прижимает именно Арсений. Ладони тянут футболку вверх, вынуждая оголиться, пока сам Арсений смотрит Антону в лицо, улыбаясь. Он немного ниже, поэтому Антон чуть сползает по стене, чтобы ему было удобнее, и тут же получает в награду поцелуй — горячий и нежный. Пальцы гладят шею и ключицы, и Антон, отмирая, аккуратно запускает собственные в чужие волосы — весь вечер страшно хотелось узнать, каковы эти роскошные пряди на ощупь. Спойлер — волшебны. Он чувствует ещё одну пару рук, на этот раз на боках, и разрывает поцелуй. Поворачивает голову и уже сам целует другие губы. Этот контакт снова жёстче, Арс даже кусается пару раз, но без намерения причинить боль, лишь повышая градус происходящего ещё больше. Пока они целуются, чьи-то руки — Антон снова запутался — расстёгивают ему джинсы и стягивают их на бёдра. Влажная рука тут же проникает под бельё и сжимает член — Антон всхлипывает в поцелуй и толкается бёдрами навстречу. — Ты такой чувствительный, солнышко. Член в ответ на это дёргается — исчерпывающе, даже и добавить нечего. Антона никогда не называли в постели уменьшительно-ласкательными словечками, он со своей обделённой стороны даже считал подобное некоторым кринжем, но в этой квартире, рядом с двумя конкретными прекрасными мужчинами, он чувствует лишь возбуждающее смущение. — Нравится, когда называют солнышком? Арс оставляет его губы в покое и прижимается к шее, поэтому Антон оказывается в состоянии ответить: — Никогда не называли. — Какое упущение с их стороны. Правда, лапушка? Вместо ответа Антон стонет — вторая рука Арсения сжимает по очереди ягодицы и ласково проходится между ними, обещающе надавливая, но, не получив ожидаемого сопротивления, касается входа. Антон жмурится. Чёрт, он и забыл. — Часто ходишь растянутым? Если честно, то это первый раз, когда он подготовился перед вечеринкой — словно знал, что сегодня точно пригодится, хотя сейчас от мыслей о том, как его растягивает Арсений или Арс, ему становится совсем плохо. Но признаваться в этом почему-то стыдно, поэтому Антон строит из себя бывалого — главное, труса и балбеса не вспоминать. — Мало ли, куда меня занесёт. Арсений хмыкает и аккуратно толкается пальцем внутрь — не глубоко, но показательно. Вкупе с дразнящими прикосновениями к члену, губами на шее и Арсовыми ладонями, гладящими низ живота, получается слишком приятно — Антон начинает переживать, что может сорваться раньше времени. Было бы совсем неловко. Хотя если бы они строгими голосами застыдили его за это, Антон бы, скорее всего, снова возбудился. Мысль даже не удивляет, лишь раззадоривает, хотя такого он о себе раньше не знал. О, сколько нам открытий чудных… — Или кого занесёт в тебя? — Сегодня мне повезло. Арсений достаёт руки из его трусов и вновь сияет улыбкой. — Не могу не согласиться. Хотя нам повезло ещё больше. Он прижимается губами к его груди и втягивает в рот сосок — Арс тут же делает то же самое с другим. Антон думал, что к тридцати годам выучил все свои эрогенные зоны, но то, что происходит сейчас, заставляет его усомниться. Два рта, терзающих его соски, осторожно прикусывающих и обводящих их языками, вынуждают его вскрикивать от непривычных и острых ощущений. Руки взлетают, прижимая оба затылка ближе, и если бы Арсений и Арс не держали его за талию, он бы точно не устоял на ногах. Почему он не знал, что может быть так? Что ласка выше пояса способна посылать импульсы прямо в член? Что один рот — хорошо, а два — ещё лучше? Что быть с кем-то малознакомым может ощущаться как величайшая близость? От Антона скрывали очень важные вещи, вот только предъявить за это некому, но можно получить сполна всё, что готовит эта ночь. Когда они отстраняются, грудь Антона похожа на ожившую раскраску — соски стоят, кожа вокруг покрасневшая, особенно там, где касалась щетина, и от фантазии о том, что близнецы могут пометить его всего, с ног до головы, новая порция смазки пачкает бельё насквозь. Пока Арсений отходит к шкафу, Арс помогает Антону выпутаться из одежды. Оказавшись единственным голым человеком в комнате, Антон ожидаемо смущается ещё больше. Тянет прикрыть хотя бы пах с гордо стоящим членом, но он мужественно давит этот порыв и даже расправляет плечи, надеясь, что выглядит не глупо, а хотя бы нормально. — Ты очень красивый, Антон, — шепчет ему на ухо Арс, и Антон благодарно его целует, обнимая за плечи. Эта передышка кажется спасительной: он больше не чувствует себя чересчур наэлектризованным и готовым переступить грань, а способен просто целоваться, изучая пальцами чужую шею, прочёсывая короткие волосы, не позволяющие схватиться, и слабо постанывая под лаской рук и губ. Поцелуй в плечо сообщает ему о возвращении Арсения. Антон поворачивает голову и видит чёрную ленту у него в руках. — Как ты относишься к лёгкому связыванию? Антон сглатывает. — Я не пробовал. — А хочешь? Антон пожимает плечами — всерьёз передавать контроль он никогда не рисковал, потому что это требовало запредельного уровня доверия, проявлять который он не был готов. Изменилось ли что-то сейчас? Хочет ли он попробовать? Может ли позволить Арсению себя связать? Ответы вроде бы есть, но сформулировать их сложно и, если честно, немного страшно. Арсений, внимательно наблюдавший за его лицом, что-то с него явно считывает, потому что предлагает: — Я покажу. Смотри. Он поднимает запястья Антона, сводит вместе и обматывает их лентой — плотно, но не туго. Фиксирует, но не связывает, и, придерживая за свободный конец, говорит: — Попробуй пошевелить ими. Антон дёргает и понимает, что ткань тянется во все стороны, это не верёвка и, тем более, не цепь, то есть он не будет скован совсем уж жёстко. Выглядит даже красиво: Антон представляет, как его руки будут висеть над головой, пока Арсений и Арс будут что-то с ним делать, словно он ничего не решает, а лишь позволяет доставлять им и себе удовольствие, и это затрагивает внутри что-то живое, ощетинившееся иголками стыда, но неожиданно смелое. Ему интересно, но всё равно волнительно. Арсений это, кажется, понимает. Его пальцы касаются щеки, привлекая внимание, и, встретившись глазами с Антоном, он говорит: — Если не хочешь, не будем. Твоё слово — закон. Антон ему верит, хотя, наверное, не должен. — Давай попробуем. — Я в тебе не сомневался. Забирайся на кровать. Антон послушно преодолевает расстояние до постели, получая по пути шлепок по голой ягодице, и устраивается на ней ровно посередине. Арсений забирается следом, наклоняется над ним и привязывает его запястья к перекладине изголовья. — Не жмёт? Если почувствуешь дискомфорт — говори. В любой момент. Антон двигает руками на пробу — те и впрямь оттягиваются вниз, вверх и в стороны, пружиня, и при желании он бы даже смог выпутаться. Но факт того, что он позволил кому-то ограничить себя, что доверил своё тело и контроль над ним, очень будоражит. И, наверное, не только его, потому что Арсений смотрит на него и говорит неожиданно низким голосом: — Боже, видел бы ты себя сейчас. Хочется то ли на лицо к тебе сесть, то ли член в рот засунуть. Антон сглатывает выделившуюся от представленных картинок слюну. Выбрать сложно, но он справляется. — Так засунь. Арсений выглядит удивлённым — это совсем нешуточно льстит. Впрочем, через секунду Антону уже не до метафорического самолюбования: Арсений перекидывает ногу через его грудь — как он в этих колготках вообще умудряется так свободно двигаться? — не садится, но нависает сверху вполне однозначно. Опираясь одной рукой о стену, второй расстёгивает ширинку на джинсах, вынимает член и направляет его Антону в рот. Головка уже оформилась, и Антон ловит её губами, обводит языком, а после насаживается, пытаясь взять как можно больше. Почему-то всё ощущается так, словно он впервые в жизни делает минет, и он борется с этим незапланированным самообманом, старательно облизывая ствол и втягивая щёки, как будто иначе Арсений точно сочтёт его неумехой и разочаруется, а этого допустить никак нельзя. Шея быстро затекает, и Антон в какой-то момент откидывает голову на подушку, а после открывает рот шире и расслабляет горло, позволяя Арсению самому толкаться. Поза не самая удобная, ещё и какая-то на грани с беззащитностью, но Антону нравится. Арсений двигается осторожно, даёт подышать и награждает его тихими стонами, и Антон, голый, связанный, находящийся под прицелом двух пар глаз и с членом во рту, наконец-то ловит нужную волну, расслабляясь и разрешая себе всё. Когда Арсений отстраняется — глаза сверкают, щёки горят, настоящий дьявол во плоти, не иначе, он смотрит на Антона так, словно только сейчас рассмотрел, а после целует его, слизывая с губ свой вкус. Потом встаёт с кровати и начинает быстро, но аккуратно раздеваться, складывая одежду на тумбочку. Антон залипает на рельефах и линиях, родинках и венах, но, против обыкновения, не чувствует себя на контрасте с кем-то очевидно красивым несуразным и стрёмным — может быть, из-за того, что Арсений не отводит от него восхищённого взора? Или от знания, что Арс тоже смотрит и любуется? Или чёрная лента на резинке, зафиксировавшая его запястья, в тот же миг освободила его самого от сомнений? Если так, то он готов однажды попробовать шибари. Раздевшись, Арсений лезет в тумбочку и бросает на одеяло пачку презервативов и тюбик смазки, а сам усаживается у Антона в ногах. Шаст же поворачивает голову к другому близнецу: — Арс? — слышит он свой голос сквозь шум крови в ушах и приглашающе открывает рот. Тот, тоже голый и чуть более атлетичный против изящного Арсения, залезает на кровать, но нависать как будто бы не планирует. Вместо этого он садится сбоку и, когда Антон поднимает голову навстречу, опускает одну руку ему на затылок, чтобы поддержать, и только тогда медленно толкается. Член упирается в щёку с внутренней стороны и скользит обратно, не пытаясь проникнуть глубже, и, кажется, Арсу нравится именно так. Антон смотрит на него, пока головка раз за разом встречается с влажной мягкостью щеки, а язык осторожно облизывает, и Арс держит его взгляд, перебирая пальцами пряди на затылке, и это почему-то ощущается интимнее, чем если бы он насадил его на свой член до самых яиц. Арсений тем временем гладит его ноги, массажирует ступни, щекотно проводит под коленями и надолго задерживается на бёдрах, подключая губы и язык. Всё это не сбивает, а усиливает контакт с Арсом, но когда его собственный член оказывается в горячем рту, Антон всё-таки жмурится и стонет, и от посылаемой им вибрации в ответ стонет и Арс. — Нравится? — спрашивает Арсений снизу, ненадолго выпустив член, но подтверждения не ждёт — разводит его ноги шире, подкладывает под поясницу подушку и насаживается снова. Арс же толкается ещё пару раз и отползает: Антон открывает глаза и находит его прислонившимся к изголовью — тот уселся, скрестив ноги, и явно участвовать пока не планирует. Антон переводит взгляд на Арсения как раз в тот момент, когда влажные пальцы того касаются промежности, надавливают аккуратно, словно проверяя клавиши на звучание, ползут ниже и обводят вход. Арсений замечает внимание и, безмятежно улыбаясь, высовывает язык, чтобы слизать с члена каплю смазки, а после не позволяет бёдрам Антона взмыть вверх. — Нравится? — повторяет он свой вопрос и проникает внутрь одним пальцем, но на этот раз ждёт ответа. Судя по коварной ухмылке, он и так всё знает, но хочет услышать подтверждение. Приходится проглотить смущение и прошептать: — Да. — Что именно? Палец оглаживает его изнутри, толкается пару раз, а после возвращается в компании с другим. — Антон? Антон уже забыл, о чём его спрашивали. Тело реагирует на чужие пальцы дрожью желания, и хочется, чтобы ему наконец-то дали больше, заставили чувствовать сильнее, может, даже развалили на части и позволили собраться заново. — Скажи, — требует Арсений и добавляет третий палец. Антон закрывает глаза и признаётся: — Нравится чувствовать себя в твоей власти. Желанным. Красивым. Нравится знать, что ты обо мне позаботишься. — Умница, Антон. Ты восхитителен. Антон сжимается на его пальцах, надеясь, что Арсений примет это за реакцию на упирающиеся в простату подушечки, но того не проведёшь. — Очень хороший мальчик. Антон больше никогда не перестанет быть красным от смущения. В попытке отвлечься, он поворачивает голову к Арсу, который так и сидит сбоку и не делает ни одной попытки присоединиться к ним. Если бы не выражение его лица, Антон бы решил, что что-то не так или ему скучно, но Арс смотрит жадно, а потом и вовсе опускает руку на свой член и сжимает его. — Арс? Тот мотает головой, словно растерял все слова, хотя это Антона тут препарируют не столько снаружи, сколько внутри. Арсений отвечает за него: — Он любит смотреть. Вот вам и первое впечатление, вот вам и теории о том, кто тут за главного. Антона от этих контрастов внешнего и внутреннего, мягкости и силы размазывает ещё больше. Наигравшись, Арсений хватает лежащие рядом презервативы, отрывает один, вскрывает упаковку и раскатывает его по члену. Добавляет смазки, поднимает одну ногу Антона вверх и устраивается между его бёдер. Когда он толкается внутрь, Антон выдыхает. Он давно не был снизу, и, несмотря на хорошую растяжку дома и пальцы Арсения только что, мышцам нужно привыкнуть. Арсений явно это чувствует — замирает, войдя лишь наполовину, и внимательно смотрит в глаза. — Всё хорошо. Я не причиню тебе боли. Антон и не думал о таком, но слова действительно его успокаивают. Ещё больше помогают ладони Арсения, гуляющие по телу: одна гладит щиколотку поднятой ноги, вторая тянется к груди и ласково сжимает сосок. — Ты такой красивый, знаешь? Мы тебя сразу заметили. Сидел один, хмурился, а как нас увидел, так рот открыл — очень лестная реакция, хотя если кому и нужно было зависнуть от красоты, так это нам. Болтая, он проникает внутрь до упора и снова останавливается. Антон чувствует, как его распирает и вместе с тем сжимает до одного-единственного атома, дрейфующего по границе миров. — Самый хороший мальчик на свете. Тебе удобно? Антону, если честно, тяжело дышать от возбуждения, да и с растяжкой проблемы, поэтому он выдавливает: — Нога. Арсений понятливо опускает его ногу, не забывая огладить её напоследок. — А теперь? — Теперь мне мало. Антон бы сгорел от смущения, но дерзость того стоит — глаза Арсения вспыхивают торжеством. — Невероятный. Он выходит и толкается снова, постепенно наращивая темп, и это лучше, чем Антон представлял. Арсений внимательный и чуткий, ловит его реакции и тут же подстраивается, а отыскав нужный угол, двигается чётко по нему. Глубоко, сильно, крышесносно. Жаль, что руки зафиксированы и не могут обнять Арсения за усыпанные родинками плечи, но Антон благодарит голосом — стоны ясные, звонкие, а имя между ними — рычащее и умоляющее одновременно, и он никогда не слышал себя таким раньше. — В тебе так хорошо, Антон. Так приятно и правильно, я бы хотел оставаться внутри тебя часами. Тебе бы понравилось чувствовать меня так долго? Антон не может на такое отвечать. Он горит весь, от пяток до лба, выгибается навстречу, отдаваясь телом и душой, то двигается вместе с ним, то замирает, позволяя Арсению управлять им, а себе — чувствовать так много всего сразу, что это слишком ярко для реальности. Особенно когда приходит понимание, что Арсений мог бы вертеть его, как куклу, оставляя руки связанными, брать на боку, затягивать на себя, переворачивать и раздвигать широко ноги. Или уложить на живот и лечь сверху, проникая максимально глубоко и прижимая ногами бёдра. Антон был бы такой открытый и беспомощный, способный только дрожать и стонать, и Арсений бы трахал его долго-долго, не давая кончить, даже если бы Антон умолял. А в какой-то момент они с Арсом бы поменялись, пытка наслаждением продолжилась, и в итоге он бы даже не понял, с чьим членом в заднице кончил, потому что на этом бы ничего не закончилось. От этих фантазий возбуждение достигает критической отметки. Антон смотрит на Арсения — у того очень сосредоточенное, напряжённое лицо, хотя берёт он его с какой-то почти невыносимой лёгкостью. Тот ловит расфокусированный взгляд, смягчается глазами, наклоняется, смазано целуя в губы, и шепчет: — Ты прекрасен, Антон. — Быстрее, — просит он в ответ, потому что больше не может терпеть это распадание на части. Арсений ускоряется — и наслаждение становится полноценным, заполняет Антона доверху. Он чувствует себя воздушным шариком, который рвётся с тонкой верёвки ввысь. Не хватает самой малости, чтобы улететь. Тогда Антон вновь сжимается, без слов умоляя, и Арсений понимает сигнал, потому что спрашивает: — Кончишь без рук, сладенький? Он бы хотел. Правда хотел кончить так и заслужить от Арсения похвалу, услышать, что он молодец и чудесно справился, но у него никогда не получалось. — Я не умею. — Однажды я тебя научу. Антон не успевает задуматься об этом обещании — член сжимают пальцы, проводят снизу вверх, делают прокручивающее движение под головкой, и оргазм встряхивает его мощно и долго, растекаясь под кожей искрами, а на ней — мурашками. Звуки исчезают, мир переворачивается, а Антон плывёт, защищённый и потерявший весь вес, навстречу полноценному освобождению. Арсений даёт ему прочувствовать всё сполна, а потом двигается снова, беспорядочно и торопливо, сбиваясь наконец на тот хаос, который Антон в нём увидел в самом начале, и кончает через пару толчков. Выражение его лица во время оргазма — самое красивое и свободное, что Антон видел в жизни. Он не падает сверху, а тянется, чтобы развязать Антону руки, покрывает запястья поцелуями, хотя те совсем не устали, и теперь наконец-то можно обнять его, завалить на себя и целоваться — долго, меняя темп и напор, делясь с чужими губами всей той нежностью, которая проросла внутри и просится наружу. Когда Арсений отрывается и сползает с него на бок, Антон бросает взгляд на Арса — у того всё ещё стоит, но он себя не трогает, словно ждёт чего-то, и искусанные губы с лихорадочно блестящими глазами демонстрируют отчаянный голод. Антон тянет руку к его члену, перекатывает в ладони яички, и Арс второй раз за этот вечер стонет — очень открыто и почти жалобно. Антону любопытно, чего именно он хочет, однако спросить не успевает: живота касается что-то холодное, из-за чего Антон вздрагивает, но это оказываются всего лишь влажные салфетки, которыми Арсений вытирает его от спермы и смазки. Потом нависает сверху, хулигански облизывает Антону щёку и громким шёпотом спрашивает: — Возьмёшь его? Он тоже пришёл готовым. Арс не выглядит сомневающимся или неуверенным, но Антон не может не спросить: — Ты хочешь? Тот не медлит ни секунды с ответом. — Да. Они меняются местами. Арс становится на колени и локти — прирученный покорный зверь, Арсений передаёт Антон смазку. Сам Шаст, отошедший от оргазма, но не от эмоций, теперь очень хочет сделать Арсу хорошо. Первый палец проникает легко, но Антон всё равно не спешит — ему нравится процесс, нравится его смысл, а ещё ему нужно немного времени, чтобы перезарядиться. Хотя от картинки перед глазами это вряд ли затянется надолго. Арс опускает голову и скулит, когда два пальца упираются в простату, и вот кто совершенно точно не стесняется, так это он: двигается сам, насаживаясь на пальцы, нетерпеливо виляет задом, когда Антон совсем уж замедляется, реагирует не только на касания, но и на намёки на них, словно его кожа — сверхчувствительная тонкая материя. Арсений процессу не мешает, просто наблюдает за ними, и его внимательный взгляд мотивирует стараться ещё сильнее. Когда Арс начинает издавать совсем уж неадекватные звуки, Антон вынимает из него пальцы. Надевает протянутый Арсением презерватив, смазывает себя дополнительно, притягивает Арса за бёдра ближе к себе, чтобы было удобнее, и направляет член внутрь. В Арсе оказывается тепло — это первое ощущение, которое ловит Антон. А ещё он неожиданно ласковый и послушный, гнётся, следуя за руками, двигается навстречу, просит не словами, но телом, отчаянными взглядами через плечо, дрожью — он явно уже очень близко. Антон обводит пальцами его бока, ведёт вверх, сжимает плечи и принимается трахать быстро и жадно, чувствуя, как собственное возбуждение растёт пропорционально громким стонам и стискивающим его изнутри мышцам. В какой-то момент этой гонки его собственной спины касаются руки, ведут ниже и разводят напряжённые ягодицы. Когда между ними укладывается член, Антон сбивается с ритма и останавливается. Арсений водит членом вверх-вниз, дразнится, а потом толкается внутрь. Чужая плоть проникает медленно, но настойчиво, и Антон непроизвольно насаживает на себя Арса до упора, заставляя того вскрикнуть, а после его самого натягивают максимально глубоко. Антон стонет, пережидая вспышку двойного удовольствия, и не знает, на чём фокусироваться в первую очередь. Спереди его сжимает в себе Арс, сзади в нём замер Арсений. Ебануться. Это самое горячее, что случалось с ним в жизни. Арсений двигает бёдрами назад, почти выскальзывает, но возвращается, и Антон, пару секунд протупив, пытается словить его ритм. Втроём не очень удобно двигаться, быстрый темп уже не возьмёшь, приноровиться получается не сразу, зато ощущения не с чем даже сравнить. Антону тесно, внутри и снаружи, и он хватается за талию Арса, пытаясь удержаться в пространстве, но помогает мало. Надолго его точно не хватит, но сначала нужно довести Арса — так будет правильнее, поэтому Антон держится, сцепив зубы, и отпускает себя только тогда, когда Арса под ним начинает трясти. Он вскрикивает и кончает без рук, сжимаясь так сладко, что Антону хватает нескольких движений, чтобы последовать следом. Арс валится на постель, снимаясь с члена, и Антон бы и здесь за ним повторил — два таких интенсивных оргазма для него означают автоматический сигнал отхода ко сну, но его перехватывают поперёк живота и заставляют выпрямиться, откинувшись на чужую грудь. Арсений его не щадит, берёт жадно и глубоко, и Антон стонет от избытка стимуляции, от нашедших член пальцев, от спокойно устроившейся на шее ладони, хнычет, потому что тело никогда такого не испытывало, и чувствует себя почти противозаконно нужным. Когда Арсений кончает, он кусает его за плечо. Оставаясь внутри, шепчет прямо в ухо: — В следующий раз я завяжу тебе глаза и вылижу так, что ты кончишь дважды только от такой стимуляции. Да? — Да-а-а. — Или свяжу и буду дрочить, не давая кончить, пока Арс будет трахать тебя в рот. Да? — Да, — всхлипывает Антон, и ему наконец позволяют без сил упасть на кровать. Проходит, по ощущениям, целая жизнь, когда его переворачивают, снимают презерватив с обмякшего члена и вытирают — на этот раз он даже не дёргается от холода. Кажется, из-под него вытягивают и наверняка испачканное покрывало, но тут Антон не уверен. Рядом раздаются голоса, тихие и уютные, однако слов не разобрать. В голову стучится тревожная мысль — может, его просят уйти? Они же не обговаривали это, и как бы Антону ни хотелось уснуть здесь, рядом с ними, спросить всё-таки стоит. — Мн ндо уйти? — бормочет он сквозь навалившуюся дремоту. Один из голосов тут же приближается и звучит чётко: — Тебе нужно остаться, Антон. — Хорошие мальчики остаются на утренний кофе, — добавляет второй. — Дгврились, — соглашается он, хотя не пьёт кофе уже больше десяти лет. Антон сворачивается клубком, пытаясь сохранить тепло, и со спины к нему тут же прижимается горячее тело. В комнате выключается свет, а через секунду матрас перед ним прогибается, а после лба касаются пальцы. — Спи, хороший мальчик. Сегодня он и правда такой, поэтому отрубается. Ему снится море, шепчущее признания, горячий песок под ступнями и развевающий кудри ветер. Во сне ему тепло и безопасно, но когда Антон просыпается и чувствует два обнимающих его тела, становится ещё лучше. В комнате темно, ещё, видимо, даже не раннее утро, и лица близнецов не видны, но в переплетениях их рук и ног Антон против всякой логики чувствует себя свободным. Он оставляет собственные ладони на их телах, чтобы замкнуть своеобразный круг, и закрывает глаза снова. Кофе так кофе. Может, три в одном и в этом случае сработает великолепно.