What lingers after Touch

      Мартин не понимал до конца почему, но ему просто до ужаса хотелось приносить Джеймсу цветы. И не какие-либо, а именно розы. Не кустарные и пушистые, с нежным розовым окрасом. Нет, совершенно наоборот. Изящные. Длинные. С толстыми стеблями. С прочными лепестками цвета тёмного бордо. Утончённые, но хранящие свою форму до самого момента высыхания. И обязательно — с шипами. Видимыми. Ощутимыми. О которые можно было действительно уколоться и порезаться. Да, именно такие. Дорогие на вид розы — и не важно, сколько бы стоили. Не букет, но и не одну штуку. Так, чтобы удивляло. И само внимание, и сам жест.              Джеймс знал, что иногда на Мартина накатывало необъяснимое желание добавить романтики в их отношения. Разогнать повседневность с её плотными графиками и изнуряющими тренировками. Но знать и сталкиваться с этим — две разные вещи. Поэтому реакция всегда была одна и та же. Удивление на грани с мягкой благодарность.              Это всегда были розы. Никогда — что-то другое. Никаких невинных ромашек или благоухающий лилий. Исключительно розы — тёмные, стройные, благородные.              Поначалу Джеймс смущался подобных вещей. Даже пытался отговорить Мартина от подобного проявления чувств. Но со временем всё равно ничего не изменилось — ни выбор цветов, ни их цвет, ни их отсутствие. Просто в один из дней появлялись цветы в их самой простой стеклянной вазе на подоконнике. Без открыток и подписей. Без ленточки, перевязывающей плотные стволы. Аккуратные и изящные, словно слепленные из фарфора.              Джеймс обожал смотреть на них — и Мартин об этом знал. Не столько его восхищал сам жест, хотя и это тоже, сколько он засматривался на саму красоту этих растений.       Это можно было бы назвать искушением, если бы оно действительно происходило под помрачением. Но Мартин давал себе отчёт в своих же действиях. И не находил в этом ничего постыдного или запрещённого. Наедине любое желание принимало окрас дозволенного, а любое наваждение — ответного влечения.              Мартин любил розы не только, как подарок, из раза в раз оставленный на подоконнике в комнате Джеймса. И его радовала не только смущённая улыбка, выловленная на общей кухне, когда они пересекались там за ужином. У всего этого был свой тайный смысл. Сокрытый — для чужих глаз. Очень тихий — для них самих.              Почти шёлковые лепестки идеальным контрастом ложатся на не менее гладкую тёплую кожу. Мартин обожал это и не мог отвести взгляд. Благородные винные цветы — аккуратными бутонами. От самой впадинки ключиц — между заметных под тонкостью кожи рёбер. Почти по бронзовой клетке, в которой сердце трепыхается полевым воробьём. Ниже — по напрягающимся косым мышцам, которые удобно обхватывать челюстями. Срывая долгожданные робкие вдохи. По дрожью отзывающемуся животу — невесомо, совсем легко, как обволакивающим ветром. Вдоль линии спущенных джинс — не требуя, но провоцируя. Считывая нарастающее желание в глазах напротив. Но не давая больше. Не сейчас.              Сейчас Мартин любит глазами. Любит тем трепетом, который наполняет его при каждом взгляде. Царапнуть — не случайно, намеренно, — живым шипом — тазовую косточку. Заманчиво выпирающую из-под ремня. На расстоянии вытянутого стебля — мягким цветком по краю лица. Обрисовывая контур, как художник — портрет. Поражаясь тому, как красив Джеймс. Человек, которого он ценил до почти сумасшествия. Тихо — не публично. Готовый хранить его спокойствие и хрупкость, как тот — каждый подаренный букет.              Разомкнутые губы — они всегда, как приглашение для поцелуя. Не в этот раз. Сочными лепестками, нежностью прикосновений — по самой границе. Кончиком языка — призывным, провоцирующим жестом, как умеет только он, — словно пробуя розу на вкус. Влажно — от самой подножки и изумрудных лапок, по багровым плотным листьям. Неотрывно смотря в глаза так, чтобы читалось «тебе тоже достанется».              — Доиграешься, — Мартин улыбается награни оскала.              — Ты уже доигрался, — Джеймс обнимает его разведёнными бёдрами и тянет на себя.