Маленький принц

Воскресное утро после свадьбы встретило теперь уже по-настоящему семейный особняк вязкой, тяжелой тишиной. Праздничный глянец сошел, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогого парфюма в пустых коридорах и горы чемоданов в холле. Родители улетали в медовый месяц на Мальдивы. Санта сидел на открытой террасе, обхватив пальцами чашку с остывающим зеленым чаем. На нем был уютный домашний свитер , но парень казался фарфоровой статуэткой. Бледный, с заледеневшим взглядом, устремленным на безупречно подстриженный газон. Всю ночь в его ушах набатом гремело это проклятое: «Вы теперь братья». Он чувствовал себя преступником, заживо сгорающим от стыда за те удушающе-сладкие эмоции, которые испытал в кольце рук Перта во время их ночного вальса. Каждое воспоминание о низком «мой маленький принц» отзывалось в груди острой, виноватой судорогой. Когда позади послышались тяжелые, размеренные шаги, Санта внутренне сжался, готовясь выставить шипы и защищаться от Перта. Но, обернувшись, он увидел Кхуна Танакорна. Глава медиаимперии был одет в расслабленный дорожный костюм, но его аура по-прежнему оставалась подавляющей. Мужчина не спеша подошел к кованому столику и опустился в кресло напротив пасынка. Санта инстинктивно выпрямил спину, возвращая на лицо маску холодного безразличия. — Не спится? — ровно спросил Танакорн, внимательно разглядывая тени под глазами юноши. — Перед международным конкурсом так и должно быть, Кхун Танакорн. Много мыслей, — сухо ответил Санта, крепче сжимая чашку. — Поздравляю вас с мамой еще раз. Я очень рад. Танакорн молчал несколько секунд, а затем едва заметно усмехнулся — той самой ленивой, проницательной усмешкой, которую Перт унаследовал от него в точности. — Санта, — мужчина подался вперед, опираясь локтями о стол. Его глубокий голос звучал удивительно спокойно, лишенный всякой строгости. — Ты думаешь, мы с твоей мамой ничего не замечаем? Этот дом годами был похож на пустую, безжизненную коробку. Мой сын рос циничным, жестким волчонком, которого волновали только котировки акций и отчеты холдинга. Но когда в этом особняке появился ты… Санта замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Чай в чашке дрогнул. — С самой первой встречи Перт смотрел на тебя не как на брата, — прямо, без обиняков припечатал Танакорн. — Я никогда в жизни не видел этого парня таким... живым, заинтересованным. Таким одержимым чьим-то комфортом и безопасностью. Он ломает свои графики, скупает хореографические классы и готов перегрызть глотку любому, кто косо посмотрит в твою сторону. И, знаешь, сначала я думал что это мимолетное. Боялся, что он сломает тебя и выбросит как тех, кого бесконечно таскал из клуба. Я хотел вмешаться, но Нарин не дала, убедила меня в том, что ты не так уж прост и податлив. — Кхун Танакорн, я... это неправильно, мы не должны... — панически зашептал Санта, чувствуя, как щеки обжигает стыд. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Успокойся, — мягко перебил его мужчина, и его ладонь уверенно, по-отечески накрыла подрагивающие пальцы Санты. — Этот мир устроен сложно, а мир больших денег в разы сложнее. Если общество захочет почесать языками, Перт заставит их замолчать, у него для этого достаточно ресурсов. Я одобряю твое присутствие в его жизни, Санта. Твоя мама счастлива со мной, и я хочу, чтобы мой сын был счастлив с тем, кого он выбрал. Не строй стены там, где их нет. Земля буквально ушла у Санты из-под ног. Отчим... одобрял? Он не злился, не презирал его, а просто принимал это как факт. Стены из вины, которые Санта так отчаянно возводил всю ночь, дали огромную, глубокую трещину. Через час родители уехали в аэропорт, и огромный особняк мгновенно захлебнулся пустотой. Санта весь день прятался в своей комнате, делая вид, что перебирает тренировочные костюмы и проверяет документы для Пекина, но реальность неумолимо давила на виски. Сквозь приоткрытую дверь он слышал редкие, тяжелые шаги Перта по первому этажу, глухой стук чашки о мрамор барной стойки, ровный рокот его голоса, когда тот отвечал на рабочие звонки. Перт сегодня работал из дома. Ближе к вечеру, когда двор за панорамными окнами затопило тусклым светом уличных фонарей и тяжелым тропическим ливнем, голод все же выгнал Санту из его убежища. Приглушенный свет на просторной кухне создавал обманчивое ощущение уюта. К его удивлению, Перт уже был там. Без привычного строгого костюма, в простой черной футболке, он выглядел непривычно домашним, но все таким же огромным и надежным. На кухонном острове дымился легкий ужин. Танапон сам приготовил его любимый суп с креветками и лапшой, зная, что перед вылетом младший наверняка забудет поесть. Санта нерешительно замер в дверях, но Перт лишь молча кивнул на высокий стул, придвигая к нему глубокую тарелку. Юноша опустился на сиденье, чувствуя, как неловкость сковывает движения. Они ели в тишине, нарушаемой только шумом дождя, но это молчание больше не было враждебным. Оно было тягучим, наполненным невысказанным электричеством. Санта сидел ссутулившись, его плечи под тонкой тканью серого пушистого свитера были напряжены до предела после бессонной ночи и изнурительных мыслей. Перт отставил свою чашку, поднялся и бесшумно обошел барную стойку, останавливаясь прямо за спиной Санты. Юноша инстинктивно замер, перестав жевать. Большие, теплые ладони Перта уверенно легли на его плечи. — Расслабься, мой принц. Ты сегодня словно каменная статуя, — тихо, глубоко промурчал Перт над его ухом. Сильные пальцы мужчины начали медленно, но ощутимо разминать зажатые мышцы воротниковой зоны. Санта тихо охнул от неожиданности, порываясь отстраниться, но Перт мягко, непреклонно удержал его на месте, продолжая свои уверенные, сильные движения. Ладони Перта выверенно прощупывали каждый узел напряжения, заставляя Санту против воли поддаваться этой силе. С каждым новым нажатием каменные плечи танцора опускались, а из груди вырывался тихий, рваный выдох облегчения. Перт разминал его долго, тягуче, почти интимно переходя пальцами на шею, едва касаясь линии роста волос. Санта совсем размяк, прикрыв глаза и откинув голову чуть назад, полностью вверяя себя этим рукам. И в этот момент абсолютной, хрупкой капитуляции Перт замер. Он чуть наклонился и мягко, невесомо прижался губами к самой макушке Санты, вдыхая запах его шампуня. Его пальцы скользнули по шее, очертили мягкую линию подбородка и снова вернулись к плечам спускаясь вниз по рукам мальчишки замерли возле локтей. Поцелуй получился долгим, прощупывающим границы, заявляющим негласные права на этого мальчика. Санта резко распахнул глаза, по его позвоночнику, как по оголённому проводу, прокатился электрический импульс. Сердце забилось где-то в горле. Он испуганно развёл локти, сбрасывая с них чужие руки, и соскочил со стула, тяжело дыша. На его щеках горел лихорадочный румянец. — Я наелся. Пойдем... включим какой-нибудь фильм, — хрипло, почти панически выдохнул Санта, отводя взгляд, лишь бы не смотреть в эти потемневшие, гипнотические глаза Перта. Ему нужно было срочно изменить их положение, уйти от этой удушающей близости один на один. Перт не стал его удерживать, лишь едва заметно, понимающе усмехнулся. Они переместились в гостиную. В темноте просторной комнаты слабо светился огромный экран телевизора, по которому поползли титры какой-то европейской драмы, но ни один из них не собирался вникать в сюжет. Они устроились на широком, невероятно мягком диване. Перт расположился полусидя, опираясь спиной на гору подушек, и, не говоря ни слова, уверенным, но мягким движением утянул Санту на себя. Его сильные руки обхватили парня поперек груди, заставляя младшего сесть прямо между его разведенных бедер и опереться спиной на его крепкую, теплую грудь. Санта сначала весь натянулся, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Его лопатки испуганно вдавливались в грудную клетку Перта, а дыхание снова стало прерывистым. Поцелуй в макушку все еще жег сознание. Но Перт не форсировал события. Он просто держал его, окутывая своим сладким, успокаивающим теплом. Под мерный, глухой гул ливня, бьющего в панорамные стекла, Санта постепенно начал отпускать контроль. Напряжение окончательно вымывалось из мышц после массажа. Ощущение безопасности, исходящее от этого мужчины, действовало как наркоз. Санта полностью расслабился, откинул голову на плечо Перта и прикрыл глаза, доверяя ему свой вес. И именно в этот момент, когда тишина между ними стала почти осязаемой, Перт чуть наклонил голову и едва различимо шепнул ему на самое ухо: — Позволь мне любить тебя, мой маленький принц. Санта удивленно приподнялся, поворачивая голову. Их лица оказались в опасной, непозволительной близости. Они встретились взглядами в полумраке гостиной. Темные, глубокие глаза Перта смотрели на него с такой бесконечной нежностью, что у Санты перехватило дыхание. Перт мягко подался вперед. И их губы наконец встретились. Это был робкий, изучающий поцелуй. Невероятно нежный, трепетный, почти невесомый. Перт едва касался его губ, словно спрашивая разрешения и бережно пробуя их на вкус, без капли своей привычной доминантной тяжести. От этой осторожности внутри Санты всё перевернулось. Проницательность отчима, ужин на кухне, этот мягкий диван, всё смешалось в один ураган. Он беззвучно выдохнул в эти губы, приоткрывая рот и отвечая на поцелуй с такой же щемящей, чистой лаской, до боли сжимая пальцами ткань на бедре Перта. Когда они отстранились, Санта чувствовал себя полностью обезоруженным. Этот мягкий поцелуй сбил его с толку сильнее любой страсти, заставил сбежать, скрыться в собственной комнате. Он думал, он был уверен, задержись хоть на секунду и случилось бы непоправимое. На следующее утро он улетал с полным хаосом в голове, совершенно потеряв землю под ногами, а оставшийся в Бангкоке Танапон передавал дела в офисе. Он готовился к отъезду через несколько дней, в планах было прилететь в день конкурса, занять место на одной из трибун и наблюдать за триумфом своего мальчика издалека. Пекин встретил Санту серой, пронзительной прохладой и безжалостным графиком. Международный хореографический конкурс требовал стопроцентной концентрации, железной дисциплины и холодной головы. Но Санта... полностью посыпался. Огромный зеркальный зал репетиционной базы для конкурсантов казался ему камерой пыток. Вспышки неонового света отбивались от зеркал, а в ушах вместо ровного счета звучал тихий шепот Перта на диване и ощущение его губ. Санта лажал так, как не лажал в тринадцать лет. Он путал связки, терял баланс в поворотах, заваливал ось вращения и напрочь не попадал в сложнейший такт. Мысли о Перте выжигали его концентрацию дотла, превращая тренированное тело в непослушный кусок дерева. — Санта, твою мать! Соберись! Такими темпами мы завалим даже этап допуска! Ты вообще не здесь! — в панике шипел его партнер по паркету после того, как Санта в третий раз сорвал тайминг во время поддержки, едва не вывернув ему запястье. Санта упал на колени, тяжело, со свистом дыша и вытирая липкий пот со лба трясущимися руками. Пальцы ног в неудобных туфлях горели, он стер их в кровь еще на первом часу репетиции, но физическая боль была ничем по сравнению с ментальным хаосом. — У тебя не осталось сил, давай возьмем перерыв. Ты кроме кофе в аэропорту сегодня хоть что-то ел? — Не ел. Еще раз. С начала, — хрипел Санта, поднимаясь через силу. Но «с начала» не получалось. После семи часов беспрерывного ада партнер в ярости швырнул свое полотенце на станок и ушел в раздевалку, бросив Санту одного. Юноша остался сидеть на полу в центре огромного, пустого зеркального зала. Он обхватил колени руками, утыкаясь в них лбом, и со страхом понимал: Перт остался в Бангкоке, за несколько тысяч километров, но его присутствие здесь было удушающим. Он контролировал каждую мысль Санты, каждую его эмоцию, лишая возможности дышать отдельно от него. Чего Санта не знал, так это того, что его партнер, напуганный до смерти состоянием младшего, каждый час украдкой строчил сообщения на один очень известный в Бангкоке номер. «Кхун Танапон, он сам не свой. Он совершает детские ошибки» «Его трясет, он ничего не ел, и есть отказывается» «Санта стёр ноги в кровь. Мы провалим Конкурс, если так пойдет дальше». Перт, который после отъезда своего принца не мог провести в пустом особняке и суток, натурально сходил с ума от этих отчетов. Каждое сообщение жгло кожу, как раскаленное железо. Всё его нутро требовало немедленного вмешательства. Какое к черту «издалека», какое «инкогнито в зрительном зале», когда его мальчик ломается и уничтожает себя в Пекине? Перт взял первый же утренний рейс. Используя свои безграничные ресурсы и связи, он без труда достал электронный ключ от номера Санты. Он зашел внутрь под вечер, выключил весь верхний свет и остался ждать своего принца в полумраке ночного освещения, сидя в глубоком кресле у панорамного окна, за которым расстилался чужой, сияющий миллионами огней мегаполис. Дверь номера открылась ближе к полуночи. Санта буквально ввалился внутрь, уставший до зубного скрежета, с воспаленными от бессонницы глазами, злой на самого себя, напуганный возможным позорным провалом. Он швырнул тяжелую спортивную сумку на пол, даже не зажигая свет, и... замер, заметив силуэт у окна. Щелкнул выключатель торшера, разрезая темноту мягким желтым светом. — Привет, мой принц, я так скучал — тихо произнес Перт. Этого было достаточно. Внутри Санты сдетонировала бомба. Всё напряжение последних дней, физическое истощение, страх перед сценой, удушающие мысли о поцелуе и словах отчима вырвались наружу гигантским, неуправляемым ураганом. — Ты... Ты что здесь делаешь?! — мальчишка сорвался на крик, его голос раздраженно хрипел. Он подлетел к Перту, тяжело дыша, его лицо было бледным, а в глазах стояли слезы злой беспомощности. — Какого черта ты прилетел?! Зачем ты вообще лезешь в мою жизнь?! Санта со всего маху ударил Перта кулаками в грудь, еще раз, и ещё, ещё. Перт даже не шелохнулся, принимая эти удары как должное, лишь внимательно вглядываясь в его исхудавшее лицо. — Зачем ты это сказал, зачем поцеловал меня? Зачем?! — кричал Санта, и слезы наконец брызнули из его глаз, катясь по горячим щекам. — Ты ломаешь меня, Танапон! Я из-за тебя танцевать не могу! У меня всё из рук валится! И твой отец... твой чертов отец! Он подошел ко мне и сказал, что всё знает! Что он одобряет! Как?! Как он может одобрять это безумие?! Почему все вокруг ведут себя так, будто это нормально?! Я запутался! Я напуган! Санта продолжал бить его в грудь, но его удары становились всё слабее, превращаясь в паническую, беззащитную истерику раненого зверька. — Ты... ты делаешь для меня всё, — всхлипывая, задыхался Санта, теряя последние крохи своей гордой брони. — Выкупаешь залы, возишь, защищаешь... У меня против тебя ничего нет, понимаешь?! Если ты решишь всё это забрать, если ты уйдешь — у меня ничего не останется! У меня ни грамма за душой нет перед твоими миллионами! Я ничего не могу у тебя отнять, ничего не могу дать! Я пустой, слышишь?! Перт молчал. Его сердце под ударами Санты бешено стучало, а в глазах горело такое концентрированное, горячее ошеломление, замешанное на щемящей боли за своего мальчика, что воздух вокруг них казался раскаленным. Танапон резко, бережно перехватил запястья Санты, останавливая его хаотичные движения. Одним рывком он притянул рыдающего, измученного парня ближе, намертво вжимая в свое тело. — Пусти... пусти меня, — слабо утыкался лицом в его плечо Санта, продолжая дрожать. Перт не отпустил. Он взял правую, влажную от слез ладонь Санты, силой раскрыл его пальцы и... крепко прижал её к своей левой стороне груди. Прямо туда, где под ребрами, как сумасшедший, бился его собственный пульс. — Смотри на меня, — глухим, сорванным от нахлынувших чувств басом приказал Перт, заставляя Санту поднять заплаканное лицо. — Вот. Чувствуешь? Это твоё. Слышишь меня, Санта? Твоё. От первой до последней мышцы. Весь этот чертов холдинг, все мои миллионы не стоят и одной твоей слезы. Мне плевать на них. Ты говоришь, у тебя ничего нет? У тебя есть я. Полностью. Изнутри. Каждая клетка моего тела подчиняется тебе, мой маленький принц. Только ты один можешь делать со мной всё, что захочешь. Ломать, топтать, забирать. Санта судорожно вздохнул, чувствуя под своими пальцами неистовый, сумасшедший стук сердца Танапона. Внутри всё ещё дрожали отголоски страха перед огромным миром и собственной уязвимостью, но эта невидимая, тяжелая корона, которую Перт так упорно надевал на него снова и снова, вдруг встала на место. Он не был пустым. Он был тем, кто заставил этого титана сдаться. Огромная ладонь Перта соскользнула с талии мальчишки вниз по бедру, и мужчина медленно, со стальной решимостью опустился перед ним прямо там, у панорамного окна. Сначала на одно колено, а затем на второе, оставаясь на полу у ног девятнадцатилетнего танцора на фоне сияющего ночного Пекина. Перт бережно взял исхудавшие, подрагивающие ладони Санты в свои и опустил голову, начиная медленно, благоговейно покрывать поцелуями его пальцы, запястья, костяшки рук. В каждом этом прикосновении было столько немого обожания, что у Санты перехватило дыхание. Вся его защита, вся злость таяла в этих сладких прикосновениях. Юноша мягко высвободил одну руку, опустил пальцы на резкий подбородок Перта и чуть потянул вверх, безмолвно прося его подняться. Перт послушно встал, снова возвышаясь над ним, но теперь между ними не было стен. Когда они вновь оказались лицом к лицу, Перт подался вперёд, касаясь носом лба юноши, затем губами прильнул сначала к одному глазу а потом и ко второму, сцеловывая усталые слёзы. Медленно спускаясь он очертил поцелуями скулу, уткнулся носом в бархатную щеку, замер на несколько секунд и отстранился заглядывая прямо в глаза своего принца, вымаливая разрешение на поцелуй. Санта плавно опустил ресницы и Перт, приняв это за одобрение, наконец мягко прильнул к его губам. Поцелуй был еще более нежным, трепетным и глубоким, чем тот, на диване в Бангкоке. Перт целовал его так, словно просил прощения за весь этот мир, за липкие слова бывшего, за статус братьев, за чужие косые взгляды. Он отдавал всего себя без остатка, убаюкивая страхи Санты ласковыми касаниями губ. Санта выдохнул в этот поцелуй, окончательно принимая свою власть и свою покорность одновременно. Легко, словно Санта ничего не весил, Перт подхватил его на руки и перенес в спальню, бережно опуская на огромную кровать с прохладными шелковыми простынями. Напряжение репетиций и тяжелого дня окончательно покинуло тело младшего. Перт опустился рядом, ласково избавляя Санту от одежды и начал долго, неторопливо покрывать поцелуями каждый сантиметр его изящного тела. Его губы скользили по острым ключицам, обрамляли ребра, оставляли невесомые следы на плоском животе и влажными дорожками струились по бедрам. В эту ночь между ними не было грубости или спешки. Перт не требовал ничего для себя, ему было достаточно видеть, как его принц плавится от удовольствия в его руках. После очередного, выбивавшего воздух из легких поцелуя, Танапон медленно спустился ниже, разведя стройные ноги танцора. Санта капризно, ища опору, закинул одну ногу ему на плечо, скользнул стопой по крепкой спине старшего и вцепился подрагивающими пальцами в сатиновую ткань простыни. От этой позы, делающей его абсолютно открытым и беззащитным, у Санты перехватило дыхание, а к щекам прилип жаркий румянец. Но Перт не стал торопиться, бережно и умышленно растягивая эту сладкую для них обоих пытку. Устроившись между его ног, Перт сначала просто замер, наслаждаясь открывшимся перед ним видом как самым прекрасным произведением искусства. Младший судорожно выдохнул, чувствуя, как от этого взгляда по коже побежали колючие мурашки. Перт начал покрывать медленными, дразнящими поцелуями внутреннюю сторону бедра, покоящегося не его плече, поднимаясь все выше и выше. Каждое прикосновение его влажного языка заставляло Санту вздрагивать. Старший намеренно избегал самого главного, лаская кожу совсем рядом, заставляя Санту изнывать от нетерпения. Спустя, как ему казалось, тысячу поцелуев, юноша сладко, надрывно застонал, выгибаясь в пояснице и сильнее сжимая пальцами шелковистые простыни, безмолвно умоляя прекратить это издевательство. Внутри Санты всё горело: страх и стыд давно истлели, уступая место густому, дикому вожделению. Ему хотелось этой близости так сильно, что кружилась голова. И только когда Санта совсем обессилел от ожидания, тихо всхлипывая под его руками, Перт снизошел до его плоти. Он прижался горячими губами к самому основанию возбужденного члена, прочерчивая языком влажную дорожку вверх, к самой головке, собирая первые капли прозрачной смазки. Санта под крепким хватом его пальцев, накрывших тазовые косточки, задрожал всем телом. Перт действовал невероятно ласково и умело: он стал неторопливо, бережно обводить языком уздечку, пробуя его на вкус, смакуя каждый срывающийся с губ Санты стон и продолжая слегка прихватывать губами нежную кожу и заставлял младшего плавиться. И лишь когда Санта судорожно подался навстречу, Перт мягко, до основания заглотил его возбуждение. Звуки мокрых, тягучих фрикций заполнили тишину спальни, смешиваясь с рваными, сладостными стонами Санты, который полностью растворился в этом безграничном, ласковом подчинении Танапона. Перт двигался глубоко, размеренно, собирая губами каждый судорожный выдох своего мальчика, даря ему абсолютное, царственное наслаждение. Оргазм накрыл Санту мягкой, оглушительной волной. Он кончил, жадно вцепившись пальцами в волосы Перта, пока тот бережно принимал всё до последней капли, не прерывая ласки, пока младший окончательно не обмяк на подушках. Когда под утро они лежали, сплетенные телами под тяжелым одеялом, Санта спал чутко, но абсолютно спокойно, уперевшись лбом в грудь Перта. Сильная рука Танапона по-прежнему собственнически покоилась на его талии. Стирая последние капли вины и страха. Жесткий лидер крупнейшего медиахолдинга страны доказал, что готов стоять на коленях перед своим сокровищем, а его маленький принц наконец обрел покой в крепких руках своего запретного желания.