Система "Второй шанс" для главного героя: как достучаться до Шэнь Цзю, если он влюбился в другого

Лю Цингэ не находил себе места от злости. Он мерил шагами коридор перед палатой Му Цинфана, и каждый его шаг звучал так, будто он вбивал кого-то в землю. Мысли ворочались тяжёлые, одна мрачнее другой. Этот Шэнь Цинцю совсем не занимается воспитанием учеников? Или того хуже — сам же и науськал Мин Фаня? С него станется. Лорд Цинцзин слыл человеком злопамятным, а Ло Бинхэ на вступительных испытаниях выставил его дураком перед всей сектой. Такую обиду Шэнь Цинцю вряд ли простил. А если и решил бы отомстить, то непременно чужими руками — самому мараться ему не пристало. Лю Цингэ скрипнул зубами и остановился у окна, глядя на сгущающиеся сумерки. Нрав Ло Бинхэ он успел изучить за прошедший месяц. Мальчишка был на удивление скромен — не лез лишний раз никуда, не нарывался, не хвастался. Выполнял все поручения молча и споро, на занятиях выкладывался до седьмого пота, а когда его хвалили — скупо, по-байчжаньски, без лишних слов, — на лице его расцветало такое искреннее, такое голодное до одобрения выражение, что у Лю Цингэ всякий раз что-то сжималось в груди. Этот ребёнок — самородок, который со временем заблестит ярче солнца, если его не сломать раньше срока. Но Ло Бинхэ почти ни с кем не говорил, уходил сидеть один при первой возможности и друзей среди соучеников не завёл. Смутно, почти наощупь, Лю Цингэ понимал, что творится у мальчика на душе. Он и сам когда-то был таким — нелюдимым, колючим, привыкшим полагаться только на себя. Но если рассудить здраво: что, если Ло Бинхэ не просто замкнут по натуре? Что, если его неоднократно унижали и травили за спиной лорда Байчжань, а он молчал, потому что привык, что никто не поможет? Тогда его стремление держаться особняком — не особенность характера, а защита. Единственная броня, которая у него осталась. Лю Цингэ припомнил, что за всё время Ло Бинхэ общался более или менее свободно только с Нин Инъин, а с остальными держался ровно, без подобострастия, но и без теплоты — словно заранее знал, что ничего хорошего от людей ждать не стоит. И трудно было его в этом винить. Лорд Байчжань выдохнул сквозь сжатые зубы и мрачно подумал, что мальчишка, похоже, привык сам разбираться со своими бедами, никого не посвящая и ни у кого не прося помощи, — и привычка эта, судя по всему, была выкована задолго до того, как он переступил порог школы. Костяшки пальцев хрустнули — Лю Цингэ сам не заметил, как сжал кулаки. Нет уж. Пик Цинцзин не отмахнётся. Каждый ответит за содеянное. Он развернулся и зашагал прочь от палаты. Решил пройтись по пику Цяньцзы. Ученицы Ци Цинци уже бегали туда-сюда, подготавливая всё необходимое для лечебной ванны. Где-то рядом сновали ученики Му Цинфана: одни листали свитки в поисках нужных рецептов, другие носились с охапками трав, третьи грели воду. Весь пик стоял на ушах. Впрочем, ученицы Сяньшу пришли сюда не только затем, чтобы помочь лекарю по просьбе своей наставницы. Ци Цинци, уводя Нин Инъин, велела нескольким старшим девушкам присмотреть за девочкой, поддержать её, дать выговориться. Так что теперь они сидели кружком на траве неподалёку от главного павильона, и до Лю Цингэ, который остановился в тени старого дерева у края площадки, долетали обрывки их разговора. — Яблоко от яблони недалеко укатилось! — с жаром говорила одна. — С виду такие правильные, а слухи-то какие ходят! Мальчик всего лишь глупо пошутил на отборе, а вон во что ему это вылилось! — Да-да! И не только Мин Фань — там ещё его дружки такие же! Держали беднягу, пока тот... — А может, и того хуже! Может, и сами участвовали! — Точно! Бедняга сам не свой ходит. Нин Инъин, сколько этот Мин Фань следил за Ло Бинхэ? А только ли следил? Уж больно он весь задёрганный и молчаливый — за версту видно, что человек через страшное прошёл. Девушки были переполнены негодованием. Лю Цингэ слушал их, не открывая глаз, и каждая фраза ложилась на душу раскалённым углём. И тут его слух зацепился за другие голоса — тихие, мужские, доносившиеся с противоположной стороны изгороди. Он чуть сместился, оставаясь в тени дерева, и увидел троих. Та самая шайка Мин Фаня. Они сидели на корточках, сбившись в кучу, и перешёптывались так, что их можно было принять за заговорщиков. Впрочем, они ими и были. — ...Вы слышали, что говорят? — Первый ученик сглотнул. — Мин Фань заприметил Ло Бинхэ ещё с отбора. Следил за ним и вон оно что вышло. — Этот кретин нас в могилу за собой утащит! — прошипел тот, что пониже и пошире в плечах. — Он понимает вообще, что натворил? Третий дёрнулся, голос его дрогнул: — Да брось... Он просто хотел проучить мальчишку. За то, что лорда Шэня осрамил. — Уверен? — Первый понизил голос до свистящего шёпота. — Ты видел, как он на него смотрел? На тренировках? Как побелел, когда тот ему нагрубил? Не от злости — от обиды. Будто ему в сердце плюнули. А потом Ло Бинхэ сказал при всех: «Отношения с тобой мне не интересны». И что теперь? Мин Фань сам не свой ходил! — Вот именно! — оживился низкий. — Он же считает себя лучше всех! Якобы Шэнь Цинцю к нему хорошо относится... Вот и раздул самомнение! Повисла пауза. Третий замялся, в его глазах мелькнуло липкое сомнение. А потом Первый выдохнул — горячечно, торопливо: — А мы-то в чём виноваты? Почему нам отвечать за его грехи? — Мы вообще ничего не видели! — тут же подхватил низкий, и его голос зазвенел от внезапной надежды. — Мы стояли, да... А потом Мин Фань ушёл с ним вглубь леса. И мы отошли! Мы не видели, что он там делал! Третий открыл рот, чтобы возразить, — и замер. До него дошло. Если они не видели — они не соучастники, а просто свидетели. Он медленно закрыл рот и закивал, примеряя эту ложь на язык, как новую одежду. — Да... — протянул низкий, и в его голосе больше не было страха, только осторожное, подлое облегчение. — Мы хотели его проучить. Ну, ударили пару раз. Но мы его не трогали... так. — Фу, как ты вообще можешь такое говорить? — поморщился Третий, но без прежнего отвращения. Теперь это была лишь дежурная гримаса. — Мин Фань не давал нам выбора! Сказал, мы идём отстаивать честь учителя. — Да! — Первый рубанул воздух ладонью. — Мы его избили. Виноваты. Но не насиловали же! Это всё Мин Фань! Он один! Мы не знаем, что он сделал, когда тот... когда ему отказали. Может, он озверел! А мы стояли в стороне и не участвовали! Он уже почти поверил. Если повторять ложь достаточно часто, она перестаёт быть воспоминанием — становится версией. А версию можно защищать. Их лица прояснились. Они больше не выглядели испуганными — они выглядели оправданными. У них появилась история, в которой они — лишь пешки, жертвы обстоятельств, а вся грязь — на Мин Фане. Они переписали реальность на корточках за изгородью и готовы были защищать эту новую правду до последнего вздоха. Лю Цингэ хмыкнул. Звук вышел негромкий, почти ленивый, но эффект он произвёл сродни удару грома. Все трое подскочили как ужаленные и обернулись. Увидев, кто именно стоит за их спинами — а стоял там не кто-нибудь, а сам лорд Байчжань, — они побелели так, что их лица стали одного цвета с ученическими одеждами. Лю Цингэ выглядел так, будто сейчас убьёт их. Не торопясь, с расстановкой. И, судя по выражению его лица, он как раз прикидывал, с кого начать. — Встали. Вы пойдёте со мной и повторите каждое слово в присутствии главы Юэ. Всё, что вы сказали здесь. Если утаите хоть полслова — ответите за всё. Включая то, чего не совершали. Парни закивали. Без слов, без мыслей. Ими двигал только животный страх — не перед наказанием, а перед тем, кто стоял напротив. О том, что они только что вырыли себе могилу собственными языками, они подумают позже. Лю Цингэ коротко кивнул в сторону главного павильона: — За мной. И добавил про себя то, чего не произнёс вслух: «Шэнь Цинцю... Если ты хоть пальцем приложился к этому делу — никакой Юэ Цинъюань тебя не спасёт». •°•°• Юэ Цинъюань слушал очень внимательно, не перебивая, и с каждой минутой его лицо становилось всё более отстранённым, словно он пытался разглядеть в происходящем какую-то скрытую, одному ему ведомую истину. Трое насмерть перепуганных юнцов сидели перед ним и верили в собственные слова с той лихорадочной убеждённостью, какая рождается только из страха и отчаянного желания выжить. — Мы не видели, что он там делал, о чём говорил! Но Ло Бинхэ ему отказал! Мы все это слышали! Мин Фань заманил его в лес, чтобы поговорить наедине! А потом мы слышали... Юэ Цинъюань мысленно вздохнул. Слышали они или додумали — теперь уже не разберёшь. Человеческая память податлива, особенно когда на кону стоит твоя шкура. Они не просто лгали ему — они лгали себе до тех пор, пока ложь не стала их реальностью. — Значит, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, как шелест бумаги, — вы утверждаете, что Мин Фань оставался с Ло Бинхэ наедине достаточно долго, чтобы совершить над ним надругательство. И вы слышали, как Ло Бинхэ отказал ему. Верно? — Да, глава Юэ! — хором отозвались все трое. — Так и было! Мы не видели, но мы точно знаем! Юэ Цинъюань кивнул — медленно, задумчиво. Он знал, что лорд Байчжань сейчас сверлит его взглядом, ожидая немедленного суда. Но суд — это не то, что можно вершить на основании «мы не видели, но мы точно знаем». — Хорошо. Вы свободны. Идите в свои комнаты и не покидайте их до дальнейших распоряжений. Троица попятилась к выходу и исчезла за дверью. Когда створки закрылись, в зале повисла такая тишина, что слышно было, как догорают свечи. — Ты же понимаешь, что их слова ничего не стоят, — произнёс Юэ Цинъюань, не оборачиваясь. — Они меняли показания трижды за один допрос. На этом не построить обвинение. — Понимаю, — ответил Лю Цингэ, и голос его прозвучал до странного спокойно. — Поэтому я не прошу тебя судить Мин Фаня прямо сейчас. Юэ Цинъюань обернулся. Спокойствие Лю Цингэ насторожило его куда больше, чем любые вспышки гнева. Лорд Байчжань стоял, скрестив руки на груди, но в его позе не было прежней взрывной ярости — только холодная, выверенная решимость человека, который уже всё продумал. — Я прошу тебя вызвать сюда Шэнь Цинцю, — продолжил Лю Цингэ ровно. — И Мин Фаня. Пусть лорд Цинцзин сам допросит своего ученика. При мне. При тебе. При Му Цинфане и Ци Цинци. Юэ Цинъюань прищурился. Он ожидал гнева, требований немедленной казни — чего угодно, но не этого. Лю Цингэ никогда не славился любовью к многоходовым интригам. И тем опаснее было то, что он предлагал сейчас. Лю Цингэ заметил его удивление и позволил себе короткую, невесёлую усмешку. — Это не суд и не разбирательство, — пояснил он, и в его голосе зазвучал металл. — Это открытый допрос главы пика, чей ученик обвиняется в преступлении против ученика другого пика. Если Шэнь Цинцю невиновен — пусть докажет это делом. Пусть сам спросит с Мин Фаня за то, что тот сотворил. Если накажет — значит, признаёт вину своего ученика. Он помолчал, давая главе секты осмыслить услышанное, и закончил уже тише, но оттого не менее весомо: — Если попытается выгородить — это увидят все присутствующие: ты, я, Ци Цинци, Му Цинфан. И тогда вопрос будет стоять уже не о Мин Фане, а о том, покрывает ли Шэнь Цинцю насильника. В зале повисла тишина. Лю Цингэ смотрел на Юэ Цинъюаня в упор — спокойно, без прежней ярости, но с той же неумолимостью, с какой смотрел бы на противника перед решающим ударом. Он не угрожал. Он предлагал ловушку, из которой не было выхода, и оба это знали. — Каждый хочет справедливости, — добавил он всё так же ровно. — Пусть тот, кто отвечает за пик Цинцзин, ответит за него перед всеми. И пусть никто потом не скажет, что суд был тайным, а приговор — нечестным. Юэ Цинъюань долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на тёмное окно, за которым угадывались силуэты гор. Он понял замысел Лю Цингэ сразу. Это был ход, против которого невозможно возразить, не выставив себя покрывающим преступника. Откажи он сейчас — и лорд Байчжань получит повод обвинить в несправедливости самого главу секты. Согласись — и Шэнь Цинцю окажется в ловушке, из которой у него будет только два выхода: либо признать вину своего ученика и наказать его по всей строгости, либо попытаться смягчить удар и тем самым подписать приговор собственной репутации. — Я вызову его, — сказал Юэ Цинъюань наконец. — Завтра утром. К этому времени Му Цинфан должен закончить осмотр и дать своё заключение. Без заключения лекаря любой допрос превратится в обмен словами, а не в установление истины. Лю Цингэ коротко кивнул. Он добился того, чего хотел. Завтра Шэнь Цинцю будет стоять перед всеми — и ему придётся выбирать. А Лю Цингэ знал, что выбор этот, каким бы он ни был, дорого обойдётся лорду Цинцзин. И эта мысль доставляла ему мрачное, почти злое удовлетворение. — Доброй ночи, — сказал он и вышел, закрыв за собой дверь. Юэ Цинъюань остался один. Он постоял у окна ещё несколько мгновений, глядя на тёмные силуэты гор, и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему старым. Где-то там, в палате Му Цинфана, лежал мальчик, которого он сам определил на Байчжань. А где-то на Цинцзин сидел человек, с которым он делил трапезы и беседы много лет. И теперь эти двое должны были встретиться в одном зале — не как учитель и ученик, а как обвиняемый и свидетель. Завтрашний день не обещал быть лёгким. Ни для кого.