Потом будет весна

      Их губы почти соприкоснулись. Остатки вчерашнего хмеля, невыносимая боль, сумасшедшая страсть, годы невысказанных слов — всё сейчас летало по комнате злобными кусачими осами и диктовало забыть о долге, о приличиях, о будущем. Но Лип распахнул глаза и в ужасе отшатнулся.     — Нет, нет, нет! — тройное отрицание генерал адресовал сам себе.     Не помогло. Пятнадцать лет назад не помогло, и сейчас не поможет.     Молодой человек закусил губу, сделал глубокий, очень глубокий вдох и протянул руку к обнаженной спящей принцессе. Он не касался, просто водил ладонью над телом, повторяя рельеф, и чувствовал обжигающий жар некогда так сильно любимой кожи.     Не открывая глаз, Ками выгнулась навстречу так, что ему пришлось быстро поднять руку выше, чтобы избежать контакта. И застонала. Это почти спасло ситуацию. Он слишком хорошо помнил подобный стон.     — Ну ты и шлюха, — выдохнул Лип. — Я ж тебя даже не трогаю… Знал бы, какая ты, не церемонился бы, еще когда ты первый раз у меня ночевала. Скольких бы проблем избежал…     Ками приоткрыла все еще пьяные глаза, повернула голову в поисках дерзкого источника шума, посмевшего прервать сон, и ошалело уставилась на Липа. Она не помнила, как он пришел, и это был последний человек, которого она ожидала увидеть в своей кровати в принципе. Особенно сегодня.     — Да, вот так бывает, — ответил удивленному взгляду генерал.     Принцесса сонно перевернулась на бок, губы уткнулись в ямку над ключицей. Полусогнутая правая нога легла на пах.     Липрейт громко дышал, боясь пошевельнуться. Поднятые руки так и застыли в воздухе двумя ветками, словно он вмиг забыл, как вообще ими пользоваться. Утренний свет солнца из восточного окна бил в зрачки, делая радужку похожей на глыбу антарктического льда.     Генерал был уверен, что когда она встанет, на его брюках останется мокрый след. Даже при том, что она в трусах. И что ему теперь надеть на собственную церемонию? И что вообще делать с церемонией? Надо будет позвонить маме, она жила во дворце, она что-то подскажет. Можно было бы и у Ками спросить совет, Ками умная, всегда была умной…     Он все-таки опустил одну руку. Ладонь легла на затылок, пальцы зарылись в желтые волосы, которые сегодня, казалось, были особенно некрасивого оттенка. Жест получился неуклюжим, словно он делал это в первый раз в жизни. Впрочем, последний раз, когда он подобное проворачивал, был уже слишком давно.     Другая рука тоже сдалась, упала на талию принцессы и тут же замерла, не решаясь двинуться дальше, точно находилась посреди бескрайнего льда, давшего трещину. Ками выгнулась и прижалась к нему еще сильнее. Теперь он отчетливо чувствовал все: неровное дыхание, дрожь в теле, исходивший жар. Мокрые губы впечатались в шею, язык принялся выводить узорчатые закорючки мэлендского алфавита.     — Камелия… перестань…     — Лип… умоляю…     Лип даже не был уверен, действительно ли его умоляют прямо сейчас или это демоны прошлого, давно ставшие боевыми товарищами, притащили фразу подзабытым трофеем из школьных лет. Тогда он был благородным идиотом. Думал, что поступает правильно.     Правильно.     Лип криво усмехнулся в потолок спальни. Правильно — это когда женишься на кузине той, которую любил всю жизнь, а в брачную ночь сбегаешь из спальни. Правильно — это когда мать в юности травилась орещками, а отчимы дохли один за другим, и ты с детства знаешь этот взгляд.     Мысли перепрыгивали во времени. Он снова видел тот костер, слышал пьяные голоса однокашников, чувствовал, как Йос пялится на обмякшее тело принцессы. А он, герой, прижал ее к себе, закрывая от чужих глаз. Она что-то бормотала, голова безвольно упала на его колени. Такая доверчивая. Такая беззащитная. Прямо, как сейчас. Или нет?     Тогда рука сама собой легла на ее бедро. Он помнил эту смесь отвращения к себе и невиданного прежде животного возбуждения. И дурацкие нитки, которые она называла трусами.     Он не пошел дальше. Просто ласкал, пока ребята не начали расходиться. А потом отнес ее в свою каморку во флигеле для прислуги, уложил на узкую кровать и полночи сходил с ума, боясь двигаться, боясь дышать, боясь, что она проснется и увидит, какой он на самом деле мерзкий и грязный мудак.     Так он пролежал рядом с ней до рассвета, вжавшись в холодную стену, ненавидя себя за то, что не может перестать хотеть.     Коварная память отказывалась сейчас демонстрировать пиздец, который происходил между ними дальше. Только самое начало. Такое сладкое.     Рука дернулась. Как и тогда: сама, без спроса. Пальцы скользнули ниже, наткнулись на край трусов — все таких же едва различимых ниток — замерли.     — Лип, — еще более надрывная мольба.     Он ненавидел, когда она произносила его имя. Всегда ненавидел. Потому что после этого невозможно было отказать. Она знала. И пользовалась. И сейчас пользуется, даже не соображая спросонья, что творит.     Губы продолжали чертить на шее мокрые иероглифы, значение которых давно забыл разум, но помнило тело. Тело вообще ничего не забывало. Тело лежало здесь, в этой кровати, и чувствовало то же, что и пятнадцать лет назад. Тот же жар. Тот же запах. Ту же дрожь.     — А если она войдет? — спросил генерал, прекрасно понимая, что вопрос идиотский.     Маргарита никогда не входила без стука. Маргарита вообще никуда не входила, если ее не звали. Маргарита, наверняка прорыдавшая всю ночь, сейчас, вероятно, умывается и расчесывает свои патлы, параллельно гадая, придет ли муж до завтрака или будет дальше где-то шляться.     — Она давно не ходит в это крыло, — Ками невесело усмехнулась.     Лип не понял. Он тогда уже уехал. Он ничего не видел, он ничего не знает.     Пальцы нырнули под трусы. Мокро. Очень мокро.     Лип закрыл глаза и провалился куда-то, где не было ни церемоний, ни Маргариты, ни меня, ни Кая, ни всего-этого-многолетнего-дерьма, которое в какой-то момент стало для них обычной жизнью. Только Ками. Только ее тело, выгибающееся навстречу, как тогда, у костра, как потом в его каморке и еще позже в квартире ее деда. Как всегда, когда он позволял себе думать о ней не как о принцессе, а как о женщине. Он не понимал, что делает. Пальцы жили отдельно от головы. Они помнили, как надо. Как она любит.     Через пару часов начнется церемония. Что делать с простыней? Нет, слишком цинично спрашивать об этом Ками. Нужно все-таки позвонить матери. Забавно, что вчера все смотрели, как Маргарита надевает кольцо ему на палец, и вот, не прошло и суток, и его пальцы находятся совсем в другом месте.     Ками сама, как эти чертовы орещки. Дрянь, от которой уносишься в другую реальность, а потом просыпаешься в канаве и не помнишь, как туда попал. Мать с горем пополам слезла. А он, кажется, не слезет. Поздно уже. Слишком поздно.     Пальцы двигались быстрее. Лип чувствовал, как напрягаются мышцы ее живота, как сжимается все внутри.     Ками зарылась лицом в его шею, чтобы не кричать, а может, чтобы он не видел ее лица. Но он все равно знал, какое оно сейчас. Такое же, как тогда. Беззащитное. Открытое. Почти-красивое.     Он убрал руку, вытер о подушку и уставился в окно на слепящее утро проклятой страны. Теперь-его-страны.     — Прости, — окситоцин замаскировал вину в голосе Ками, прозвучало крайне радостно.     — За что? — машинально ответил Лип.     — За все! — боже, с такой интонацией люди обычно кричат: «Ура!».     Он хотел ответить, что сегодня извиняться не за что. Что он сам пришел. Что он сам полез. Что он вообще никогда не умел ей отказывать, даже когда надо было. Даже после всего-этого-дерьма. Но вместо этого спросил:     — Ты любишь Влада?     Принцесса наконец подняла голову. Глаза красные, опухшие, до сих пор пьяные. Но смотрят ясно. Смотрят так, что хочется провалиться сквозь землю.     — А ты Маргариту? — Ками поднялась с кровати и пошла к шкафу.     — Я не про то.     — И я не про то, — сказала принцесса залежам одежды.     — Ками… ты же понимаешь, что подобного больше не повторится? Я вчера перепил, сам не знаю, почему пришел…     О мужчины! В летописях нашей планеты существует примерно ноль сюжетов о том, как после такой фразы женщина действительно все поняла, и «подобное» никогда больше не повторялось!     — То вчера, а сегодня-то что было?     — Да так, — попытался отшутиться Лип. — Благодарность за ночлег.     — Да-да, — лицо принцессы затерялось в шкафу, только ягодицы соблазнительно виляли, да спина периодически показывалась. — Заходи снова, если женушка наскучит!     Лип не хотел смотреть, но не смотреть не мог.     — Эй, а откуда шрамина такой? Что-то не припомню его.     На смену нежным флэшбекам из юности вернулось привычное отвращение к человеку, с которым бок о бок пережил слишком много неприглядного.     «Неприглядное». Слишком мягкая характеристика голубых потолков и того, что было потом. Какого черта он так легко спрашивает про шрам… Конечно, он не знает. Не знает, потому что она стояла к нему лицом и улыбалась, пока спину заливала кровь. Потому что не подавала виду даже, когда Кай швырнул ее на кровать. Потому что маскировала нечеловеческую боль под стоны удовольствия, лишь бы он ничего не понял. Может, рассказать ему?     Но Ками только хмыкнула и со всем сарказмом, который в ней только был, ответила:     — Знаешь, некоторым не хватило волшебных картин. Товар дефицитный все-таки.     Лип пропустил реплику мимо ушей. Он пытался вспомнить, был ли шрам на спине, когда он последний раз видел ее обнаженной. И от этого мерзейшего, аморального до крайности воспоминания, от этой очень-плохой-истории, в которой он выступал главным злодеем, так старательно гонимая утренняя эрекция лишь усилилась. За это генерал возненавидел себя еще сильнее.     — А китель ты нахуя надеваешь? — спросил он в надежде отвлечься на обывательский разговор.     — По-любому сегодня придется драться, — потерла затылок Ками. — Да и не одному же тебе в военной форме щеголять.     Лип поднялся, глубоко вздохнул и бросил взгляд на липкое пятно на брюках.     — Боюсь, сегодня придется без военной формы обойтись, — предпочитая не испытывать больше судьбу, он направился к дверям.     Пальцы, все еще липкие, легли на ручку двери. Холодный металл отрезвляюще зашептал: «Уходи. Сейчас. Пока еще можно сделать вид, что не было ничего кроме того, что уже было».     Генерал оглянулся. Ками все так же стояла спиной, перебирая вешалки. Китель не прикрывал бедра.     Она не смотрела на него, не ждала. Просто жила так же, как жила все эти годы, пока он где-то там геройствовал, зализывал раны и трахал шлюх, каждой из которых рассказывал про нее.     До победы благоразумия оставался всего шаг.     Лип пересек комнату, сам не помня, как. Рука обхватила талию принцессы, крепко прижимая к себе, пальцы другой легли на затылок и зарылись в волосы, пахнущие вчерашним табаком и извечной амброй.     — Ты же ушел, — даже не обернулась Ками.     — А я вернулся, — ответил Лип, расстегивая на себе ремень.     Он ненавидел ее. И себя. Но больше всего — эту проклятую страну, в которой даже трахаться по-человечески не умеют, только вот так: наотмашь, с надрывом, чтобы потом было что вспоминать среди ночи, лежа в постели с другой.     Ками уперлась руками в полки, со шкафа посыпались какие-то коробки, Лип не смотрел. Ему было плевать. Значение в этом мире всегда имело только одно: податливое, горячее тело, внутри которого он сейчас двигался.     Принцесса впилась зубами в рукав собственного кителя, чтобы не закричать.     Он кончил прямо в нее, даже не успев подумать, надо ли. Несколько секунд они так и стояли молча. Он все еще был в ней, она все еще упиралась лбом в полку вещевого шкафа. За дверями слонялись ранние слуги, которым не было никакого дела до того, что без пяти минут король трахает кузину своей жены у шкафа за час до церемонии омовения.     Она развернулась лицом. Спелые черешни утратили способность к поглощению, и теперь сами погружались в лазурный море-окиян.     — Как же я тебя люблю, — выдохнула она. — Всегда любила.     Принцесса закрыла глаза и потянулась для поцелуя, но генерал отскочил и, на ходу застегивая брюки, выскочил из покоев.     Уже в коридоре он замер и прижался к стене, переводя дыхание.     «Вроде бы мать вчера рано ушла со свадьбы. Надеюсь, не валяется где-нибудь пьяная. Нужно что-то решить с простыней». ***     — Бля-а-а-а-а-ать, — протяжное, хриплое.     Слева со скрипом отодвинулся невыносимо тяжелый для накануне безмерно употреблявшего алкоголь человека стул.     Я нехотя повернул голову. Китель цвета виолан. Черные джинсы в обтяжку. Отлично, видимо, меня забыли предупредить, что у нас тут военный парад. Или принцесса допилась до белой горячки — одно из двух.     — Блять, какой пиздец! — вокализация человека, проснувшегося с похмелья и в ужасе вспоминающего, что он творил накануне.     Я прекрасно узнал еще первое «бля-а-а-а-а-ать». Потому что сам произносил его тысячу раз, и, казалось бы, не мне осуждать. Но я осуждал. Мне было противно. Никто не смотрит на пьяниц с большим укором, чем человек, один день продержавшийся трезвым.     — Опять придется говорить по-русски! Да кто его зовет постоянно?! — услышал я от вошедшего Бенила вместо приветствия.     Только посмотрите: очередной свинье не нравится русская речь. Ничего нового.     — Все и так будут говорить по-русски, дурень, жених-то у Маргони иностранец, — звук исходил от неопознанного тела в лиловом мундире с представительными эполетами.     Голова у тела была светло-русая, чуть лысеющая. Пальцы — длинные, ухоженные, с перстнями. Больше ничего видно не было, поскольку человек, чувствовавший себя, по всей видимости, еще более погано, чем Ками, в обход всех виданных и невиданных норм приличия скрестил на столе локти и уронил в них лицо.     — Ками, это кто? — любопытство вынудило меня временно забыть обиды.     Принцесса сидела, обхватив голову руками. Личная драма женщины, донимаемой демонами похмельного стыда.     — Хз, — потирая виски выдавила она. — Родственник какой-то… Как у вас в России говорят: седьмая вода на кисели.     — На киселе, — поправил я.     — Да вообще похуй, — вымученно хмыкнула принцесса.     — Феликс, — отделившаяся от тела рука в перстнях потянулась ко мне для рукопожатия. — Герцог Рауцких угодий. Бывали там?     Я нерешительно пожал руку.     — А где это?     — Я тоже без понятия, — Бенил посчитал, что вопрос адресован ему, и не смог упустить возможности лишний раз продемонстрировать скудоумие.     — Чуть южнее центра, — вяло сообщила Ками. — Между столицей и родной провинцией моей матери, маленький городок.     — Маленький… ик… да удаленький, — рука собиралась вернуться на место, но промахнулась, задев близлежащие столовые приборы, которые в следующую секунду со звоном ударились о пол.     Ками вытянулась вперед, изучая породу падшей утвари. Я тоже приподнялся взглянуть. У ножки стула Феликса валялся заостренный нож для мяса и неустановленное нечто: не то слишком узкая лопатка для торта, не то слишком широкая одинокая китайская палочка.     — Мужчина придет, — как и позавчера на семейном обеде, заключила Ками. — Мужчина и что-то-хрен-знает-что-еще.     — Кстати, откуда женишок будет? — не отрывая головы от стола, пробубнил Феликс. — Хужия? Россия?     — Юпэр, — выдохнула Ками таким голосом, словно ей было по-настоящему стыдно за происхождение жениха кузины.     — Юпэр — Мэлендская земля! — герцог резко отлепился от стола, и я наконец увидел лицо — опухшее, розовое, с блекло-карими глазами и длинным носом, под которым красовались роскошные, загнутые кверху усы — но лишь на несколько секунд, поскольку, закончив реплику, он снова бессильно водрузил покатый лоб на ладони.     Из коридора начал доноситься нарастающий шум, который вскоре перерос в грохот преисподней.     В распахнутые двери вкатили прямоугольный аквариум. По ширине он был явно больше метра, по высоте вместе с постаментом на колесиках — где-то в половину моего роста. Емкость наполняла прозрачная, чуть сиреневая жидкость. При каждом толчке она вздымалась фиалковыми волнами, угрожая выплеснуться на мрамор.     Передвижное сооружение толкали трое вспотевших слуг, позади которых бежал хиленький молодой жрец. Полы красного балахона обреченно волочились за ним, собирая дворцовую пыль. Парень то и дело выкрикивал что-то на мэлендском, бурно жестикулируя.     Удостоверившись, что артефакт занял надлежащее место, служитель эйлиризма, едва достававший до верхнего края аквариума, развернулся к столу, окинул нас прищуренными глазками и с осуждением пропищал:     — А где новобрачные? Что за вопиющая неорганизованность? И где Его Величество?     — Я за него, — радостно прихрюкнул Бенил. — Отцу нездоровится. А мать сказала, что не любит всю эту кровищу…     — Возмутительно! — ахнул жрец, но тут же замолчал, вероятно, вспомнив, что Мэленд — все-таки светское государство.     — Вообще-то это я за него, — пропел Феликс, не поднимая головы. — Я старший, а Рауцкие угодья…     — Я старше по званию, — Ками кивнула на свои погоны. — Так что если уж кому и выполнять сегодня роль Его Величества…     — А зачем аквариум? — спросил я, забыв понизить голос.     — Да что вы себе позволяете! — заголосил жрец. — Это чаша для омовения простыней!     Я с трудом сдержал смешок. Думал хоть — аквариум, а оказалось — всего-навсего тазик для грязного белья.     Вскоре появилась Маргарита. Бледная, в своих старых очках с толстыми стеклами, за которыми безуспешно пыталась спрятать сине-фиолетовые круги под покрасневшими глазами. Едва переставляя ноги, принцесса опустилась на стул напротив брата.     — Что, сестренка, ночка была бурной? — похотливо присвистнул боров.     Маргарита не ответила.     — Выглядим так, как будто это она всю ночь бухала, а не я, — усмехнулась Ками.     На это не ответил уже я, зато ладонь Феликса сложилась в одобрительном жесте.     — Липрейт… он что, не пришел? — надрывно спросила Марго, не обращаясь ни к кому конкретному.     К счастью, ничего говорить не пришлось. Липрейт появился в дверях, прошествовал к столу и протянул жене правую руку. В левой он сжимал рваный в нескольких местах черных пакет, неприлично напоминавший мусорный. Пара подошла к жрецу и заняла места по разные стороны аквариума-чаши-прачечного тазика.     — А король-то голый!.. ик… Где мундир-то? — Феликс поднял голову.     После этой реплики лицо Липа практически сравнялось по цвету с его же брюками. Я отметил, что кителя на нем действительно нет, а остальная одежда выглядит так, словно после свадьбы он не переодевался. Хотя, почему «словно», по всей вероятности, так и было.     — Да будут Силэрт, Магуак и Фаррарух свидетелями, — голос генерала дрожал.     От упоминания чужих богов физиономия жреца скривилась так, словно ему в глотку целиком запихали недозревший ананас.     Лип бросил на него неуверенный взгляд и лишь после небольшой паузы продолжил:     — Я, Липрейт, сын Юлфора, провел эту ночь с любимой женщиной, и на этой простыне ее девственная кровь! — генерал неловко закопошился в пакете и извлек оттуда явно видавшее виды сероватое полотно, походившее на флаг, случайно забытый где-то поверженным самураем.     Я посмотрел на Маргариту. Как же унизительно, должно быть, чувствует себя женщина в такой момент. Варварское государство с не менее варварскими традициями!     Принцесса выпучила глаза, сделавшись похожей на сома в очках. Губы сжались так, что побелели. Я был настолько увлечен попыткой угадать ее эмоции, что не заметил, как слева от меня другая принцесса тоже превратилась в пучеглазого, сжавшего губы сома.     Мой сом оказался импульсивнее: вскочил с места и издал неустановленный кричащий звук, который в ту же секунду был перебит грохотом распахнувшихся дверей. Который, в свою очередь, оборвало оглушительное шипение, сменившееся на раскатистый треск, сопровождаемый запахом горелой плоти.     Не успев отвлечься на двери, я вернул взор к бельевому аквариуму, в который переволновавшийся Липрейт швырнул простыню, не дождавшись команды жреца. Соприкоснувшись с водой, многострадальная ткань задымилась. Она не горела сама, но буквально плавила воду, превращая ее в вулканическую лаву. Только пахла лава почему-то хлором.     Ну извините меня, это не чеховское ружье, это уже какой-то чеховский огнемет.     — Это… это… — запричитал жрец.     — Спокойно, мой мальчик! — со стороны дверей донесся знакомый ласковый голос. — Большие взрослые жрецы уже здесь.     Нет, только не это. Нет-нет-нет. Я не хотел поворачивать голову.     — Я читал про такое! — жрец тоже не хотел поворачивать голову и не к месту решил блеснуть знаниями. — Это значит… я так и знал… династия… династия предателей, связалась с…     — Да я же вам сказал, подождите, в самом деле! — Сунь, опираясь на толстую палку, проковылял к аквариуму. — А ты, мерзкий мальчишка, опять бежишь впереди паровоза. Такой же дурачок, как твой отец. Тот хотя бы под конец угомонился…     Я не сразу понял, что мерзким мальчишкой Сунь назвал Липа, а не жреца. Лип, кажется, тоже не сразу это понял, и теперь лишь глупо, но очаровательно хлопал лазурными глазами.     — Мэленд, как продажная девка, лег под тайранизм! — продолжал вопить жрец, для пущей театральности возведя руки к фрескам на потолке.     Сунь прохромал к столу и остановился прямо напротив меня:     — Владислав, — меня передернуло. — Будьте так добры, убейте жреца. Я бы, право, нашел более достойную кандидатуру, но, увы, из присутствующих сделать это без фатальных последствий можете только вы.     Я не шевелился, старался даже не дышать, в надежде, что хромая обезьяна решит, что меня приклеили к стулу.     — Не желаете? Эх, боги с вами, — разочарованно вздохнул Сунь и щелкнул пальцами.     Жрец обмяк и почти беззвучно опустился на пол.     — Вы не подумайте, он жив, — подмигнул Сунь. — Я не могу причинить вред живому существу. Просто поспит немного.     — А что случилось с простыней? — заголосил Бенил. — Я не видел такого на других церемониях! Брак недействителен? Недействителен?     Принц возбужденно ерзал на стуле, готовый вот-вот зааплодировать так же, как вчера аплодировал в соборе.     — Господин Феликс, — обратился Сунь к герцогу. — Может быть, вы видели подобное раньше?     — Не-а, не припомню, — Феликс зевнул, очевидно готовясь опять водрузить лоб на стол.     — Подумайте еще раз, — настаивал профессор. — Может быть, скажем, на церемонии омовения после свадьбы Его Высочества кронпринца Валентиниуса?     — А, не! — махнул рукой герцог. — Точно нет! Там же у них это… все равно б ничего не случилось! Вэлс всем рассказывал, что просто руку себе порезал и о брачную простыню обтер. Видать, баба-то не целка была…     — Заткнитесь, — прошипела Ками.     Очи Суня округлились, улыбка, впервые на моей памяти, сменилась возмущенной гримасой:     — Что?! Он прямо так всем об этом рассказывал?     — Ну да, дядька классный у меня был, простой!     — Вот уж дали нечистые зятька, — выдохнул Сунь, отворачиваясь.     — Зять — нехуй взять! — подхватил Феликс. — Полковник про него так и говорил!     — Уж полковнику-то точно ничего говорить не стоило бы… — я не видел, как в черных глазах обезьяны появились красные прожилки ярости, но дышал он так громко, что было слышно и через стол.     — Прекратите оскорблять мою семью! — успевшая в какой-то момент сесть Ками стукнула по столу маленьким кулачком.     — Камелия, — слух поцарапал, нет, не поцарапал — разрезал до гиподермы — еще один знакомый голос. — А ты все так же эмоциональна…     Я зажмурился.