Потом будет весна

      Тюрьма, располагавшаяся на цокольном этаже в западном крыле дворца, выглядела приличнее доброй половины квартир в питерских новостройках. Пол и стены вместо зловещего темно-серого камня были выложены нежной глазурованной плиткой цвета молочного чая.     Камер было всего пять, и, хотя они были оснащены решетками, внутри каждой царил почти домашний уют: мягкий трехместный диван в замшевой обивке, отдельный санузел и привинченный к стене проектор, способный, при желании, имитировать звездное небо, цветущий луг, бескрайний космос и бог знает что еще — никто не проверял, поскольку сидели здесь обычно недолго: день, три дня, неделю — максимум. Ровно столько, сколько нужно, чтобы протрезветь, устыдиться и написать покаянное письмо на имя Его Величества.     Попадали сюда, как правило, за пьяный дебош на королевском приеме, неудачный подкол в адрес другого аристократа или ночь, проведенную не с той служанкой.     Кай лежал на диване, сложив руки за голову, и разглядывал узоры на плитке. После загробного мира, в котором, кстати, цветовая гамма такая же, здесь казалось даже неплохо. Только распухшая бровь неприятно ныла каждый раз, когда он моргал, да на губах ощущался металлический привкус.     «Надеюсь, шрама не останется», — думал бывший посол, не решаясь прикоснуться к ушибленному месту. Чуть раньше он прошелся языком по зубам — к счастью, все на месте. Заживало на нем все всегда удивительно быстро, но на смену выбитому зубу вряд ли бы вырос новый даже с его генетикой.     В соседней камере надрывно молились. Вернее, не молились — во весь голос орали, путая эйлиристские псалмы с тайранистскими проклятиями.     — …и отступники, связавшиеся с нечистыми духами, да будут низвергнуты туда, где нет ни музыки Силэрта, ни смеха Магуака, ни лика Фарраруха!     Не велика потеря. К тому же Кай на личном опыте знал, что музыка Силэрта в загробном мире есть. Только вот хорошо ли это?     — Заткнись, — лениво бросил Кай.     Жрец на некоторое время взял паузу, но не потому, что внял просьбе, а исключительно, чтобы придумать следующую пафосную реплику:     — Да будут их дети рождаться без глаз, а жены — бесплодны, как выжженная земля Юпэра! Да поглотит их…     — Я сказал: заткнись, — повторил Кай громче.     В этот момент пьяный бас фальшиво запел:     — Со стороны от нас унылая Америка, с другой — Россия, где все пахнет коммуни-и-и-измом. Морали не было и нет, и все желают дать совет, но посудите сами, это ни-и… ик… и-и-изко…     — О господи… — измученно пробормотал Кай, поднимаясь с дивана.     — Она была похожа на кота: она любила рыбу и смеялась. Мы вместе пили виски, целовались, и в дискотеке танцевали до утра-а! Как там дальше?     — Но ничего, — громко подсказал бывший посол слова с детства знакомой песни.     — Точняк, спасибо! Но ничего не изменилось и сейча-а-а-ас! Время неслось… ик… как новый УАЗ… А я такой красивый, я похож на ананас: такой же сладкий, экзотический и со-о-о-о-очный. Нам с нею все равно, что думают о нас, мы думаем не лучше — это то-о-о-очно-о-о-о-о!     Кай подошел к решетке и через боль прищурился. В клетке напротив давал концерт Феликс:     — Дядька мой сочинил! Хорошая песня… ик… у него все песни, что надо, но эта прям… душу… ик… рвет! — пояснил герцог невидимым зрителям.     В лиловом кителе с мохнатыми эполетами он напоминал побочный продукт амурных игр Майкла Джексона и Мужика из «Деревни дураков».     — Ик... — Феликс тоже заметил Кая. — Ты этот, с банкета, что ль? А я думал, меня одного замели... Вот уроды! Мы ж так хорошо сидели! Ик… Слышь, а у тебя картишек… ик... нет случаем? А то этот, — дергающийся палец указал в сторону камеры жреца, — играть не умеет, я спрашивал. Всю плешь проел своими богами… ик… жрец-хреножрец...     — Ваше Сиятельство? Вы-то почему здесь?     — Да я, это... вроде на трон наблевал. Или на королеву. Или на королеву, сидящую на троне. Не помню… ик… мне говорят: «Иди проспись, Феликс, не позорь Рауцкие угодья», а я им в ответ: «Угодья мои, что хочу, то с ними и делаю». А они… ик…     Узкая голова жреца высунулась между прутьями, пытаясь рассмотреть соседа слева. Судя по всему, успешно, поскольку в следующую минуту под сводами тюрьмы разнесся вопль:     — Ты! Тот самый! Который умер!     — Я тот самый, — разбитые губы Кая приняли привычное насмехающееся положение. — Которого все хотели бы считать мертвым. Но боги к вам не милостивы, святой отец.     — Демоническое отродье! Я слышал, что говорили в храме! Твоя мать была...     — Моя мать была первой женой короля, — перебил Кай. — А папа... ну, тут слухи не врут. Но знаешь, что самое забавное? Я ведь тоже был жрецом, — Кай снова отошел от решетки и опустился на диван. — И знаешь, чем я там занимался? После изучения священных текстов, разумеется. Ебал жриц. Всяких разных.     — Ты… — жрец захлебывался слюнями. — Ты богохульствуешь! Клевещешь на священнослужителей!     — Я клевещу? — рассмеялся Кай. — А ты спроси у ваших жриц. Осведомись хоть раз, чему их учили в храме, как посвящали и сколько раз принуждали к оргиям во славу богов. И в каком возрасте. Спроси-разузнай, а потом возвращайся и расскажи мне про клевету на священнослужителей.     Жрец замолчал. На этот раз на более продолжительное время.     — Вот так-то лучше, — облегченно вздохнул Кай.     Но тут в беседе о морали и религии решил поучаствовать Феликс:     — А ведь парень дело говорит! Я тоже... не жриц, конечно, но горничных принцессы Дэ-ку... ик... тоже прикрывался религией. Сказал им, что это…ик… ритуал плодородия. Урожай в том году и правда знатный был. Не знаю, связано или нет...     — Вероотступник! Еретик!     — Нет, — спокойно сказал Кай. — Просто честный человек.     Вскоре в тюрьме повисла тишина, нарушаемая гулкими всхрапами герцога. Жрец, судя по сопению за стеной, тоже задремал.     «Не выспался еще, что ли?» — мысленно усмехнулся Кай, вспоминая заклинание Суня.     Усмешка не успела сползти с лица, когда пространство, как раз под проектором, подернулось рябью, в которой вспыхивали и исчезали неяркие белесые искорки. Кай подошел, встал на цыпочки и постучал по пластиковому корпусу. И тут в нос ударил знакомый запах муската, хлорки и… птичьего помета?     Сунь материализовался в камере. Выглядел он так же, как на церемонии, за одним исключением: палки при нем не было. Обеими руками старик бережно прижимал к груди нечто, переливающееся сине-зеленым перламутром.     Не успел Кай приглядеться, как профессор бесцеремонно сунул ношу прямо ему в лицо. Молодой человек инстинктивно отшатнулся. Профессор держал в руках павлина: величавого и явно перекормленного дворцовыми служками.     Птица смотрела на Кая круглыми глазами, в которых читалось выражение почти человеческого презрения, и вяло крутила головой с хохолком-короной, вопрошая, за какие прегрешения ее вытащили из цветущего сада и приволокли в место заключения.     — Вот, полюбуйся — твой братец по разуму, — Сунь еще раз ткнул птицей в Кая. Пышный хвост, волочащийся по тюремному полу, издал звенящее шуршание, а павлин заорал голосом новорожденного инопланетянина, которого забыли накормить. — Весь из себя важный, орет на весь дворец…     — Какого… — только и смог выдавить Кай.     — Этого павлина, — непринужденно продолжал профессор. — Подселили в курятник. Красивый, перья распускать научился, а толку — ноль. Куры яйца несут, зерно клюют, а этот только стоит и любуется собственным отражением в луже.     — Поэтично, — к бывшему послу вернулось самообладание. — Вам бы книги писать, господин-верховный-жрец. Глядишь, затмили бы нашего Влада.     — Мы не о литературе, — Сунь снова угрожающе занес павлина.     — Да уберите птицу, профессор! — вскричал Кай.     — А я уже не уверен, что без птицы до тебя дойдет! Такое чувство, что у этого создания интеллекта побольше твоего. Может, его посадить на престол? — Сунь склонил голову на бок и вытянул руки, с нежностью рассматривая толстого павлина. — Ты должен был убить Липрейта. Помнишь? Такой был уговор. Приходишь, убиваешь Липрейта, занимаешь трон. Вместо этого ты выдал… что это вообще было, кстати?     — Искусство, — пожал плечами молодой человек.     — Искусство, — лицо Суня исказилось такой гримасой, будто он по неосторожности глотнул кислого вина. — Это когда ты создаешь нечто, что остается в вечности. Как тогда с Реминой. А сегодня ты устроил концерт престарелой рок-звезды, которую никто давно не слушает. Ставишь принцесс на колени, размахиваешь руками, как базарная торговка, и ради чего? Чтобы этот, — он кивнул в сторону камеры Феликса, — пел тебе песни в тюрьме?     — Концерт? — Кай вскинул бровь и тут же поморщился от боли. — Я унизил ее перед всем двором! Я показал Липрейту, чего он стоит. Я…     — Ты показал Липрейту, что ты все еще обиженный мальчик, — Сунь говорил снисходительно, от чего слова задевали сильнее. — Да что там Липрейту — всему двору! Липрейта уже не починить, он — груда осколков, которую кое-как склеили волшебной картиной. А ты, великий стратег, решил пнуть эту гору еще раз. Для чего, скажи мне на милость?     Кай опустил глаза и посмотрел на правую руку в перчатке.     — Я хочу, чтобы он почувствовал, — тихо выдохнул он. — То, что чувствовал я все эти годы.     — Знаешь, в чем разница между властью и самоутверждением? — продолжал Сунь. — Власть просто есть. Как гора. Как море-окиян. Как солнце, которое не кричит каждому встречному: «Смотрите, я свечу!». А ты вышел в центр зала и устроил спектакль, потому что тебе нужно было, чтобы все боялись и видели, какой Кай сильный и могущественный. Но загвоздка в том, что сильные и могущественные в признании не нуждаются.     Старик наклонился и отпустил павлина на пол, птица суетливо захлопала крыльями.     — Липрейта не починить, мой мальчик, но и сломать полностью нельзя. Сколько лет мы уже пытались… Нет, несносного мальчишку нужно убить. Пускай Пуннор последует за ним, он пожил достаточно, даже чересчур много для клятвопреступника. Настолько жалкая жизнь для целого короля, что сама Смерть до последнего верила, что, может, он сделает что-нибудь, если не великое, то хотя бы стоящее. Как видишь — безрезультатно. Люди не меняются.     — Я убью, профессор! Обещаю, только дайте мне выйти отсюда, я немедленно перережу ублюдку горло!     — Какие громкие слова, — улыбнулся Сунь. — Остуди пыл, мой мальчик. Ты здесь не просто так, я ведь с легкостью мог не позволить гвардейцам схватить тебя, но…     — Но что? Почему, кстати, вы не вмешались? — Кай сел на диван и поднял глаза на профессора.     — Во-первых, ты повторил роковую ошибку своей матери: публично унизил особу королевской крови. Подобное не прощаю даже не я — это оскорбление самой природы вещей. Но ты заплатишь невысокую цену, я договорился. И есть кое-что еще… ах, даже не знаю, стоит ли тебе знать? Не то, чтобы это было большой тайной, но я порядком притомился сегодня отвечать на глупые вопросы, а ты точно начнешь их задавать…     — Разве я когда-то задавал глупые вопросы, профессор?     Сунь молча усмехнулся и цокнул языком. Так делают, когда знают ответ, но не хотят произносить его вслух.     Мудрец присел рядом с Каем. Павлин лениво переваливался по камере и тыкался в мрамор клювом, тщетно пытаясь найти зерно.     — Знаешь, что случилось с простыней? Случай редчайший, он описывается в нескольких древних трактатах. Древних и занудных настолько, что, как правило, их не читают даже жрецы высших санов. К нашему общему сожалению, этот, — профессор махнул рукой в сторону камеры, где был заключен священнослужитель, — с ними ознакомился. Такая реакция происходит лишь в одном случае: когда вода из эйлиристских фонтанов соприкасается с кровью тайранистских божеств.     — И чья же кровь была на простыне? Я знаю, что в брачную ночь между Липом и Маргаритой ничего не было. Получается, Лип…     — Мелко мыслишь, мой мальчик. Ты недооцениваешь идиотичность этого юноши. Он не догадался просто перемазать простынь собственной кровью, как из покон веков делали в таких ситуациях. Он действительно приволок простынь с девственной кровью принцессы. Но не той…     — Ками?! — выкрикнул Кай.     — Ками, — подтвердил Сунь. — И так уж вышло, что Ками — дочь тайранистского божества и… — жрец сделал паузу и посмотрел на Кая. — Моя родная внучка.     Бывший посол несколько раз моргнул. Потом потер виски. Бровь закровила, но он даже не поморщился:     — Что?     — Ты слышал, — безмятежно улыбался старик.     — Ваша… внучка, — Кай медленно повторил слова учителя, пытаясь переварить. — Принцесса Камелия, дочь кронпринца Валентиниуса — ваша внучка.     — Мелисса была моей дочерью. Я создал ее, воспитал, а потом потерял, — Кай не различил в голосе Суня мелодию застарелой боли, поскольку был слишком занят осмыслением новой информации. — Она сбежала. Потом встретила дурачка Валентиниуса, родила ему дочь. Я нашел ее, хотел вмешаться, но в итоге она ушла и от меня, и от него. Исчезла. Даже я не могу ее найти.     Кай не слушал. Он смотрел на правую руку, сжимая и разжимая пальцы. Под перчаткой гноилась застарелая рана.     — Почему вы позволили? — вопрос прозвучал тихо, без лишних эмоций. Бывший посол знал, что истерик старик не терпит.     — Я надеялся, что ты…     — Вы надеялись, — все же не совладав с собой, Кай повысил голос. — Вы, великий жрец, знающий все наперед, древний мудрец, читали мне лекцию о добре и зле! Вы надеялись?! Вы знали, что я буду с ней делать и не остановили меня!     — Я думал, ты остановишься сам, — профессор отвечал без интереса, разглядывая прогуливающуюся по периметру клетки птицу.     — Я не умею останавливаться, — кричал Кай. — Вы прекрасно это знали. Вы всегда это знали. И все равно! Зачем?! Почему?!     — Прекрати причитать, — строго одернул Сунь. — Ты должен был познать власть во всех ее проявлениях, даже в самых низких. Я дал тебе объект для тренировки. Забавно, что все время ты был ближе к трону, чем сам думал. Всего в одном браке от него. Жаль, что ты мыслил слишком примитивно. Ты мог обладать ею, не унижая, но выбрал путь грубой силы. Как и твоя мать. И к тому же, понимаешь ли, мой мальчик, я никогда не планировал становиться дедом и нянчиться с внуками. Я любил дочь, но она связалась с гнилой королевской ветвью. До недавних пор я не питал к Камелии родственных чувств. Пока не увидел…     — Я издевался над ней, профессор, а вы это благословляли! Вы — мой наставник, я боготворил вас, и вы вложили в мою голову, что ваша собственная внучка — просто вещь?! Вы наблюдали… В ней же ваша кровь… — голос перешел в надрывный кашель.     — Кровные узы, мой мальчик, — самый ненадежный из договоров. Ты был одержим не просто принцессой, а дочерью воплощения божественного закона. Пикантное сочетание, но, увы, ты не смог правильно этим распорядиться. Я отдал ее тебе, потому что и в твоих жилах течет божественная кровь. Низшего порядка, но выбирать не приходится. Я хотел получить достойных наследников.     Кай смотрел на учителя с немым ужасом. Ладно еще первый раз, ладно храм, но потом…     — У всех есть слабости, мой мальчик, — продолжал Сунь. — В моем случае это тщеславие. Я так отчаянно желал возвышения своего рода, что потерял в этой гонке сначала дочь, а затем и внучку. Я видел, к чему все идет, но надежда теплилась, она ведь привязалась к тебе — проявилось безумие Валентиниуса.     — Убирайтесь, — выдохнул Кай. — И курицу свою заберите! Я сделаю то, что пообещал, но больше не желаю иметь с вами никаких дел! Вы монстр, и меня таким сделали!     — Я — старый, измученный дедушка, который устал наблюдать, как его потомки ломают свои жизни, — Сунь покачал головой и наклонился, подхватывая с пола павлина. Перламутровый хвост птицы отбрасывал на белое одеяние мудреца красивые узоры, хотя в камере не было источника света. — Отдохни, мой мальчик, наберись сил, завтра поговорим.     Профессор с павлином на руках растаяли в воздухе.     Кай прислонил правую руку к холодной плитке и уперся в нее лбом. Рассеченная бровь прижалась к ране под перчаткой, но боли он уже не чувствовал.     — За тебя придумаю я мир, где птицы не поют, где солнышко не греет, а на дворе уже апрель, жара-а. Но без тебя-я-я-я мне птицы не поют, и солнце нас не греет, а в месяце апреле уже бы и пора-а-а-а… — надрывался в камере проснувшийся герцог Рауцких угодий.     Феликс исполнил еще пару песен из репертуара Вэлса, который от подобного вокала сейчас выписывал в гробу пируэты, если, конечно, был в гробу, а не разгуливал по столице. Жрец тоже пробудился и сразу же забубнил проклятья.     Кая соседи по заключению больше не волновали.     Не повернул он головы и когда к тюремной разноголосице примешалось нарастающее неловкое цоканье каблуков, стихшее около решетки. Он и так понял, кто пришел: только один человек во дворце перемещался так, словно извинялся перед полом за то, что наступает на него.     — Ты жив?     Глупее вопроса не придумаешь. Нет, сдох. И потом всем об этом рассказывал…     — Разочарована, принцесса? — Кай нехотя обернулся.     Маргарита застыла у клетки, вцепившись в прутья длинными пальцами. На кончиках ногтей облупился нелепый светло-розовый лак. То же бесформенное платье, что и на церемонии, та же безвкусная тяжелая прическа, сплетенная из непомерно длинных волос.     При виде разбитого лица бывшего посла, принцесса ахнула и запричитала:     — Вам больно? За что же они так с вами…     — Мне — нет. А вот тебе, похоже, очень, — спокойно прокомментировал он.     Руки проскользили по прутьям, принцесса опустилась на корточки, шмыгая носом.     — Ваше Высочество, я только-только привык к песням вашего родственника и бредням вашего жреца. Боюсь, еще и женских слез вынести я не смогу.     — Я могу приказать вас освободить! — выкрикнула девушка, подняв на Кая раскрасневшиеся глаза.     — Ах, можешь? — он усмехнулся, прохаживаясь по камере. — Ну да, ты же почти королева. Генерал Липрейт, правда, не ночевал дома, но это мелочи.     — Я — дочь короля, — голос принцессы дрожал, но она старалась говорить ровно. — Если я прикажу, они меня послушают!     — И что же я должен буду взамен? — язвительно спросил Кай.     — Я хочу, чтобы вы занялись со мной сексом, — на одном дыхании выдала принцесса, и тут же, ужаснувшись собственной фразе, опустила голову.     Молодой человек расхохотался.     — Марго-Марго, — он покачал головой, вытирая здоровой ладонью выступившую из разбитой губы кровь. — Ты в своем уме? Посмотри на меня, у меня рожа разбита. Я в тюрьме, от меня воняет…     — Мне все равно, — перебила она.     — Ты — принцесса, только что вышла замуж за генерала, и хочешь переспать с заключенным?     — Я хочу переспать с тобой. Просто с тобой.     Кай замолчал, разглядывая нелепый комок, сидящий на корточках по другую сторону решетки. В конце концов, она не уродина. Не Левита в лучшие годы, конечно, но так и он не в самой хорошей форме.     — Марго, — позвал он. — Я хотел бы извиниться.     — Ты? — недоверчиво вскинула голову принцесса. — За что?     — Ты просила унизить твою кузину. «Чтобы она поняла, что она — ничто. Грязь под ногами». Кажется, дословно так?     — Ну и?     — И я облажался, — Кай с наигранным сокрушением покачал головой. — Ну серьезно. Поставил на колени, заставил умолять, как ты хотела, но вышло как-то неуклюже, суетливо. Вмешался этот придурковатый Влад, потом твой братец с вилкой в руке, гвардейцы, все дела… Скомкали финал. Я ведь умею лучше, ты не подумай. А там даже до нормального унижения не дошло, — он поднял голову и демонстративно зевнул. — Короче, я что сказать хотел: прости, что так плохо справился. Ты хотела красивую сцену, чтобы она почувствовала себя ничтожеством, а получился водевиль с участием пьяного герцога и двух идиотов. Не мой уровень, признаю.     — То есть ты извиняешься, что плохо унизил мою сестру? — недоверчиво уточнила Маргарита.     — Ну да. Ты заказывала одно, я сделал другое. Непрофессионально. Но дело не в этом, — он сделал паузу. — Я тут посидел-подумал… Ты стояла и смотрела на то, как она плачет, просит тебя не трогать. Как я ставлю ногу ей на подбородок. И знаешь, что я понял?     — Что? — Маргарита в обход всех правил приличия вытянула ноги и уселась прямо на пол.     — Что тебе понравилось, — Кай подошел к решетке вплотную. — Нет, не просто понравилось — ты наслаждалась. Твоя двоюродная сестра валялась у меня в ногах и была готова отсосать мне при всех, лишь бы я не делал с тобой того же, что делал с ней. А ты, — Кай просунул ботинок в проем между тюремных прутьев и поднес к лицу принцессы. — Смотрела, и вся твоя гнилая натура ликовала от этого. Как я насмехаюсь над единственным человеком, который за тебя вступился. Забавно, что чудовищем в этой истории снова будут считать меня…     — Хватит, — принцесса резко вскочила и надрывно выкрикнула. — Ты согласен на мое условие или хочешь посидеть здесь еще?!     Кай присвистнул, навернул полукруг по камере и вернулся к клетке:     — Повторяю — у меня разбито лицо. Спасибо папаше, я отличаюсь быстрой регенерацией, но ближайшие сутки будет так. Хочешь смотреть на кровоточащие раны, пока я буду в тебе?     — Мне все равно.     — Тогда вали отсюда, — махнул рукой Кай. — Отдай приказ, чтобы открывали. Я подожду.     — Т… ты… — голос принцессы снова задрожал. — Правда это сделаешь?     — Жизнь научила меня держать слово, — безрадостно хмыкнул Кай, опуская глаза на перчатку. — Только не жалуйся потом, что было не-очень. Я предупредил.     Стоя в дверях, отделяющих тюрьму от роскошных дворцовых коридоров, Кай обернулся и сказал забившемуся в угол жрецу:     — Не скучайте, святой отец. Я, может быть, еще вернусь. Расскажу, как все прошло. В подробностях.     Жрец зашептал молитву. На этот раз — тайранистскую, с обращением к Магуаку. Кажется, эйлиристские боги не очень хорошо себя зарекомендовали.     Феликс махал рукой из своей камеры:     — Маргоня, деточка! Так объясни дяде Феликсу, ты замужем или как? А то я что-то не понял... Если что, я свободен! Угодья мои, Рауцкие, между прочим, почти столица...     Маргарита покраснела и юркнула в дверь. Кай усмехнулся, покачал головой и бросил через плечо:     — Проспитесь, Ваше Сиятельство. Завтра, может, сыграем в картишки!