Потом будет весна

      Завтрак я благополучно проспал. Обед тоже. С радостью проспал бы и дальнейшие приемы пищи, но ближе к вечеру в дверь настойчиво забарабанили. Слишком настойчиво. На ходу протирая слипшиеся от долгого сна веки, я отворил. На пороге стоял бледный слуга:     — Господин Влад, Его Величество Король Пуннор II требует, чтобы все присутствовавшие вчера на церемонии омовения собрались в малом обеденном зале.     — Зачем? — пробормотал я, хлопая глазами, точно сонный филин.     — Не могу знать, господин Влад. Я слышал, на церемонии был скандал, что-то с простыней, собирают свидетелей. Но детали мне неизвестны, — парень склонил голову.     Я бы, честное слово, не покинул покои по собственной воле, но мне подумалось, что за мое отсутствие наверняка спросят со слуги. Поэтому, даже не умывшись, последовал за ним.     Вся «молодежь» уже собралась за столом, не было только королевской четы. Я обвел зал взглядом.     Кай не постарел ни на день. Он оставался молодым и красивым, пока на мое самое обычное лицо одна за другой накладывались морщины. На момент смерти он был не сильно старше, чем я сейчас, но выглядел существенно лучше.     Ками с годами лишь хорошела, время было к ней благосклонно.     Липрейт с от природы вздернутым носом и детскими глазами в принципе всегда смотрелся моложе своих лет. Да и кто будет обращать внимание на возрастные изменения с его-то теперешней внешностью?     Кожа Бенила, который, кажется, должен был быть немного старше меня, натягивалась на слои жира, делая лицо гладким искуснее ботокса.     И только мы с Маргаритой, которая зачем-то обкромсала шикарные волосы, выглядели двумя не самыми молодыми и не самыми симпатичными мышами на празднике идеальных людей и молочного поросенка. Жалкое зрелище.     — Я тут прочитал один эйлиристский трактат, — заговорил Бенил.     Ками вскинула брови:     — Ты даже калорийность на шоколадном батончике прочитать не в состоянии, не пизди.     Меня тоже удивила реплика свинтуса. Я навострил уши и быстренько занял свободный стул.     — Маргарита — не моя сестра! — закончил умозаключение принц.     Ками и Кай переглянулись и синхронно засмеялись. Только Кай красиво и заливисто, а смех Ками скорее напоминал свойственное ее кузену хрюканье.     Лип бросил на них полный отвращения взгляд.     — Кстати, о Маргарите, — заговорил Кай. — Как вам ее… новый имидж?     — Уродски, — сквозь смех отозвалась Ками. — Кто-то волосы годами отрастить не может, а кто-то безжалостно состригает такую косу. Несправедливо.     — Да расслабься ты, нет в мире справедливости, разве не поняла еще? — Кай подмигнул с такой мерзкой гордостью, что меня замутило. — А мне нравится стрижка нашей любимой Марго. Смело. Свежо. Именно такой должна быть современная королева!     Я посмотрел на Маргариту. Принцесса сидела вся пунцовая, опустив глаза в тарелку. Очков на ней сегодня не было.     Двери распахнулись — медленно и чинно вошла королева Элла. За ней плелся бледный Пуннор. Выглядел он неважно, казалось, даже немного осунулся. Я не сразу понял, что конкретно не так, лишь позже сообразил: на нем не было короны. Неизменной короны, символа власти, с которым он не расставался и в разгар тяжелой болезни.     — Приветствую, Ваше Величество, — Кай кивнул сначала Пуннору — тот не отреагировал — затем повернулся к Элле. — Королева, цветете и пахнете! Я бы поцеловал вам руку, но, боюсь, вы будете против…     — Ублюдок! — не своим голосом завопила Элла, не дойдя до стула. — Как ты посмел?! Кто… кто…     — Дорогая, успокойся, — тяжело проговорил Пуннор. — Сядь. Скоро все закончится…     — Дорогой дядя, мы тут обсуждали… вернее, ваш любимый сын только что озвучил одну интересную гипотезу. — Ками, очаровательно улыбаясь, смотрела на короля. — Говорит, что Маргарита — не ваша дочь. Как-нибудь прокомментируете?     — Папа, — суетливо начал оправдываться Бенил. — Не слушай ее, я просто…     — Замолчи, Бенил, — первый раз на моей памяти Пуннор одернул сына. — Дай отцу помереть спокойно. Какая уже разница…     — Странный он после болезни, конечно, — хмыкнула Ками мне на ухо.     Но, как по мне, странными сегодня были все, не только упаднически настроенный монарх.     — Читали утренние новости? — непринужденно заговорил Кай. — На Юпэре снова перебои с поставками вина, — бывший посол повернулся к Липу, лениво поднимая бокал. — Обидно. Помнится, мы с тобой раньше могли за вечер опустошить бутылки три самого дешевого вермута. И потом тебя всю дорогу тошнило, приходилось тащить…     Зал погрузился в серые тона. Видимо, даже наглое юпилуччинское солнце постыдилось освещать данное мероприятие.     Ками вполоборота развернулась ко мне, не переставая улыбаться, но я видел, что боковым зрением она смотрит на Липа:     — Да, Влад, такое хорошее было время, ты даже не представляешь! Вермут, клятвы, вечная любовь — романтика! Жаль, что теперь Липрейта тошнит от другого. Например, от мысли прикоснуться к собственной жене.     — Ками, — тихо одернул я, но она продолжила, повернувшись уже к Маргарите.     — Что ж поделаешь, сестренка никогда не отличалась темпераментом! Помню, в детстве она предпочитала мужскому обществу учебники по этикету. Жаль только, что так и не выучила.     — Некоторые предпочитают знания уличной грязи, в которой ты, племянница, погрязла по уши, — вмешалась в разговор королева.     — О, тетя, из грязи вырастают прекрасные лотосы, а в стерильной чистоте рождается только пыль.     — Мысль, достойная твоего деда! — Кай сложи ладони и легонько похлопал. — Того, который белый и мохнатый.     Затем он встал и поднял бокал. И без того не особо разговорчивые собравшиеся затихли — зал накрыло недоброе молчание.     — Ваше Величество, — бывший посол кивнул Пуннору. — Дорогие друзья, я хочу поднять тост за принцессу Маргариту. За ее здоровье и за ее, — он сделал паузу. — Преображение. Пусть эта прическа знаменует начало нового витка в истории нашего любимого Королевства!     — Спасибо, — пробормотал Пуннор себе под нос. — Хорошие слова, — он хотел было опустошить бокал, но Кай не закончил тост.     — Кстати, о начале нового витка в истории, — он небрежно махнул рукой, подзывая слугу. — Я как человек, уважающий наши мэлендские традиции…     Слуга вынес и передал Каю сверток светло-зеленого цвета. Бывший посол развернул ткань и продемонстрировал королю.     — Ну прямо торт малина-фисташка, — хихикнула Ками, а затем громко, по слогам произнесла: — Кра-со-та. Превосходная цветовая палитра!     — ...считаю своим долгом сохранить эту реликвию, — невозмутимо продолжал Кай. Затем он перевел взгляд на Липа. — Конечно, по нашему славному обычаю, выставлять простынь после брачной ночи — священный долг мужа. Но бывает, что мужья слишком заняты другими делами. Так что пришлось взять инициативу в свои больные руки.     Мне сделалось дурно. Я понимал, что происходит, но не мог поверить, что Кай мог опуститься и до такого. Он перед всей семьей демонстрировал доказательство того, что лишил невинности жену Липрейта.     Слева раздался звук аплодисментов. Я в ужасе обернулся.     — Браво, Кай, — восхищенно говорила Ками. — Всегда доводишь начатое до совершенства.     — Ками, замолчи, — крикнул я. — Ты же не такая!     — Да с чего ты взял-то? — развернулась ко мне принцесса. — Я всегда была именно такой. Просто ты опять что-то себе напридумывал…     — Убери это, — прорычала Элла, грузно поднимаясь из-за стола.     — Конечно, Ваше Величество, — Кай свернул простынь, вернул слуге и опустился на место. — Я просто подумал, что в вашей семье стало как-то слишком много тайн. Пора вносить ясность.     Маргарита с шумом отодвинула стул, вскочила и, закрывая руками лицо, выбежала прочь.     Следом медленно поднялся Лип. Но бежать за женой он не собирался. Генерал неуверенно подошел к сидящему Каю. Лазурь в глазах покрылась ледяной коркой. Смотреть на него было физически больно: настолько печальным выглядело лицо.     — Что? — не переставая улыбаться, Кай поднял на него голову. — Ты вообще свою простыню пятнадцатилетней давности приволок, герой. Ты же не думал, что я буду отставать? Только у меня, как видишь, свежачок.     — Ты! — фигура стоящей королевы казалась исполинской, ее лицо было багрово-красным, изо рта при каждом слове вылетали брызги. — Сын проклятой шлюхи! Убирайся из моего дома вместе со своими тряпками! Мой зять, — она вытянула трясущуюся от ярости руку, указывая на Липа. — Хотя бы не выносит сор из избы. Он — настоящий мужчина, а ты… ты просто…     — Клоун. Ну клоун, ни дать ни взять! Вырастила обезьяна клоуна, — двери распахнулись и вместе с порывом такого ветра, что вздулся подол платья королевы, прихрамывая, вошел Сунь.     Улыбка исчезла с лица Кая. Веселый янтарь помутнел до грязно-карамельного.     — Профессор, вы не находите, что ваши комментарии сейчас несколько несвоевременны? — процедил он, сжав зубы.     — Я нахожу несвоевременным твое существование, мой мальчик, — Сунь проковылял к столу, уселся на свободный стул и сложил руки на набалдашнике своей палки. — Но, увы, имеем то, что имеем.     — Почему? — крик Липрейта эхом разнесся по залу.     — Что «почему», Лип? — снисходительно вздохнул Кай, на этот раз без улыбки. — Почему небо над Юпилучче цвета твоих глаз? Почему принц Бенил такой жирный? Будь добр, конкретизируй-ка.     — Почему ты так поступаешь со мной? — генерал смотрел на Кая в упор, словно не видя больше никого. — Мы же были… ты был моим лучшим другом. Ты был мне ближе всех, я верил только тебе. А ты… все эти годы… Зачем?     — Другом? — покачал головой Кай. — Друзья не уходят играть в войнушку и не возвращаются спустя много лет, чтобы забрать то, что по праву…     — По какому праву? — перебил Лип. — Ты сам только что узнал, кем была твоя мать! Ты всю жизнь ненавидел Пуннора, а теперь вдруг возомнил себя его наследником? Ты бредишь?     — Речь не только о троне, генерал…     — Ты выколол мне глаз! — Липрейт, казалось, не слышал Кая.     — А ты позволил! — Кай тоже поднялся и развернулся к нему. — Ты сам всегда все мне позволял. Видимо, чтобы потом выглядеть праведником на моем фоне. Ты не заслуживаешь ее, — он махнул рукой туда, где сидела Ками. — Ее альтруизма, ее дурацкой, святой доброты, ее безмерной, фанатичной любви…     — А ты, значит, заслуживаешь?     — Побольше твоего. Из нас двоих я хотя бы никогда не бил ее по лицу. Кто из нас в этой истории большая мразь — открытый вопрос.     Кай взял со стола нож. Такой же, с каким я накануне собирался кинуться на него самого. Только в его руках это действительно могло стать опасным оружием. Я подскочил, но Ками дернула меня за локоть, призывая сидеть на месте.     — Не вмешивайся, — прошипела она.     И я послушался.     — Я убью тебя, — спокойно произнес Кай, глядя на Липа.     Пуннор охнул и прижал ладонь к сердцу. Я посмотрел на короля. Было до конца не ясно: драматизирует он, или правда собрался-таки помирать, но Элла все равно взвизгнула и развернулась к мужу, точно пытаясь загородить от чего-то.     Воздух сгустился, заискрился и собрался в ярко-розовое пятно, постепенно приобретавшее уже знакомые очертания. Запахло хлоркой и мокрой шерстью, как если бы уличного пса искупали в школьном бассейне.     На фиолетовое тело Магуака на этот раз был натянут старомодный сюртук кислотно-апельсинового цвета. На шее висел смешной, в горошек, галстучек цвета морской волны.     — Вам пат, Ваше Величество, — голос напоминал престарелого пьяного актера, озвучивающего детский мультик.     Пуннор, все еще держась за грудь, уставился на духа.     — Вот что бывает, — неоново-розовыми зубами улыбался Магуак. — Когда необдуманно подписываешь все подряд! Если вы сейчас помешаете Каю убить генерала Липрейта — вы умрете. Таковы условия вашей сделки с Сунем. Но если умрет Липрейт — умрете и вы, потому что до сих пор связаны клятвой с его отцом, генералом Юлфором…     — Я… я… — захрипел король.     — Вы, вы, — передразнил Магуак. — Всю жизнь только и делали, что раздавали обещания. А теперь за сердце хватаетесь. Классический пат.     Злой дух окинул стол взглядом и остановился на мне:     — Влад, рад видеть! А то я боялся, что тебя убьют раньше, чем я вернусь. Счастлив был исполнить твое маленькое гнусное желаньице. Правда, я взял на себя смелость несколько отойти от запроса… все-таки понос — это слишком банально. Надеюсь, тебе понравилось.     Лип и Кай все так же стояли лицом друг к другу на расстоянии одного шага. Кай не опустил нож, а лазурное море топило и топило поблекший янтарь.     В этот момент вновь ворвался порыв ветра, на этот раз свежего, приятного, словно на утреннем пляже. Силэрт, в отличие от коллеги, появился без спецэффектов. Зато вместе с арфой.     Выглядел он все так же: потертый сизый пиджак на неприлично мятой рубашке; серые, словно дождевые облака, глаза с застывшей в них древней печалью, увенчанные по краям сеточкой морщин; чуть растянутые в утомленной улыбке тонкие губы. Я бы принял его в наш с Маргаритой клуб непривлекательных стареющих мышей, если бы волевой подбородок, пускай и покрытый трехдневной щетиной, не добавлял ему неземного шарма.     Я до сих пор недоумевал, почему столь почитаемый дух постоянно ходит, как кабацкий музыкант, который не спал несколько ночей кряду и уже ничему не удивляется.     — Я не позволю убить Липрейта, — спокойно изрек Силэрт. — Камелия заключила со мной договор. И я, в отличие от некоторых, держу свое слово.     — Да плевать мне, — махнула рукой Ками, поднимаясь из-за стола. — Можете убивать, мне уже все равно.     — Извини, принцесса, не могу, — улыбка едва заметно расплылась. — Я все-таки добрый дух. Хотя столько раз шел у тебя на поводу, что и сам начинаю сомневаться…     — Добрый дух не позволил бы случиться всему-этому-дерьму, — оскалилась Ками.     Сунь вскочил и отбросил палку. Черные глаза бегали из стороны в сторону, он затрясся, упал ниц и, возведя руки к потолку, воззвал:     — Фаррарух! — казалось, от его голоса задрожали не только тарелки с бокалами, но и стекла на окнах. — Фаррарух! Это твоя непосредственная работа! Ты не явишься даже теперь? Хватит наказывать меня! Фаррарух!     Все затихли.     — Фаррарух! — снова воззвал жрец.     Ничего не произошло.     Силэрт глядел на старика со снисходительной нежностью.     Магуак хмыкнул:     — Да-да, и где ваш Фаррарух? Отлынивает от работы уже много лет. Бедному Магуаку приходится одному разгребать весь этот бюрократический бардак…     — Убей уже несносного мальчишку, — Сунь взвился на ноги с резвостью, странной для его возраста и состояния здоровья, и подбежал к Каю. Белки налились красным, лицо тряслось от гнева. — Убей его, и покончим с этим фарсом!     Силэрт провел длинными пальцами по струнам арфы. Пространство замерло. Меня словно погрузили в вакуум. Рот двигался, но я не слышал собственного голоса. Движения замедлились, мир, казалось, превратился в прозрачное желе, в центре которого стояли Сунь с Силэртом. Слова не достигали наших ушей, но было ясно, что древние боги о чем-то спорят.     — Ты серьезно, собиратель сделок?     — Абсолютно, — голос арфиста звучал медовым перезвоном.     — Как ты вообще мог согласиться? Молитва была трогательная — не спорю, но что насчет оплаты? Она предложила «забрать у нее все», так ведь у этой дуры ничего нет!     — Кое-что есть, — спокойно парировал Силэрт. — И с учетом новых обстоятельств, я бы вмешался и без сделки.     — Обстоятельств?! — вскричал Сунь. — Ты бы посмел перечить мне из-за обстоятельств?! Мне?!     — Посмел бы и посмею, даже зная, чего это будет мне стоить, — улыбнулся дух. — Но прежде попробую решить вопрос дипломатично.     — Бесполезно, — хмыкнул Сунь. — Пускай скажет спасибо, что я не убил его раньше!     — Как я уже говорил, ты плохой отец, — продолжал арфист. — И ужасный дед. Но у тебя еще есть шанс стать хорошим прадедом. Мы оба знаем, что других потомков у тебя не будет.     — Ты считаешь?.. — старик вскинул мохнатую бровь.     — Я вижу, Сунь. Я точно вижу.     — Ты, кажется, близорук? — прищурился обезьян, но после замолчал и задумчиво отвел взгляд.     — Подумай, друг мой, — пропел Силэрт. — Она любит его. И не такая уж плохая у парня генетика.     Сунь продолжил что-то говорить, но добрый дух еще раз провел по струнам. Воздух начал разжижаться, приходя в естественное состояние. В мир вернулись звуки.     — Да пожалуйста, — мудрец махнул рукой. — Делайте, что хотите! Пойдем, Кай, — он схватил бывшего посла за рукав и потащил к дверям. — Нас ждет серьезный разговор!     — Сунь… — прохрипел Пуннор, на всякий случай еще придерживая сердце.     — Ах да, простите, запамятовал, — старик остановился и торжественно провозгласил. — На правах эйлиристского жреца высшего сана объявляю брак, заключенный между Липрейтом, сыном Юлфора, и Маргаритой, дочерью Пуннора, недействительным по… очевидным всем причинам. Что до вопроса престолонаследия, — он бросил короткий взгляд на короля. — Тут ситуация действительно патовая. Этого юношу, — Сунь потряс рукой Кая. — Пристрою в какой-нибудь шапито. Ваша дочь пошла в вас — коротает время с демоном в спальне, таких правителей с Мэленда хватит! Посадите на трон Липрейта — завтра во дворец ворвется разъяренная толпа бунтовщиков. Передадите власть Камелии с ее имперскими амбициями — к утру от полуострова Юпэр не останется камня на камне. Складывается ощущение, что достойнее вашего родного сына кандидата не найти.     — Полцарства мне торчишь, братец, — подмигнула Ками, радостно захрюкавшему Бенилу. ***     Воздух дворцового сада обжигал легкие прохладной сладостью. Запах гелиотропа, напоминающий миндаль и вишню, смешивался с пудрово-медовым ароматом плюмерии, неземные в своем совершенстве цветки которой мерцали в темноте разрешающим сигналом трехокого светофора на железнодорожных путях. Из глубины сада заливистой нотой востока благоухали трубы ангела — белые, поникшие граммофоны, чьи алкалоиды могли вызвать как блаженство, так и мучительную смерть. Токсичную роскошь подсвечивало холодное сияние люминесцирующих орхидей, отбрасывающих на чуть запущенный газон едва различимые блики.     Я вышел, потому что во дворце было нечем дышать и несколько часов — до самого заката — наворачивал круги. В ушах до сих пор стоял звонкий смех Кая, смешанный с хриплым хохотом Ками. А ведь в посольстве все было так же. Просто в какой-то момент я решил, что на самом деле она другая.     С чего я это взял? С того, что она разрешала мне делать то же, что делал он? С того, что я точно так же ставил ее на колени в рабочем кабинете?     Они с Каем всегда говорили на одном языке. Меня этому языку не учили. И я сейчас не про мэлендский.     На каком-то по счету круге я заметил, что пейзаж немного поменялся. У фонтана появилась фигура, от которой печально отделялась полоса табачного дыма. Я подошел ближе.     Генерал стоял полубоком и рассматривал лишенное подсветки водяное пятно. Некогда искалеченный профиль отражал свет извивающихся кованых фонарей.     Не произнося ни слова, он протянул мне металлический портсигар с самокрутками. Я жестом отказался, выуживая из кармана изумрудную пачку «Pall Mall». Первый затяг растворился в ароматическом сумасшествии сада.     — Ты так ничего и не сделал, — нарушил я тишину.     — Влад, — Липрейт блаженно выпустил дым. — Мы с тобой никогда не будем здесь своими. Даже тогда, на семейном обеде… ты же знаешь, что наблюдал не очередное мое унижение, а свое будущее? На месте моей семьи в следующий раз окажется твоя, если продолжишь крутить шашни с женщинами не своего круга.     — Я понимаю, — и теперь я правда понимал.     — Хватит думать, как помочь им, — продолжал он. — Тебе в случае чего никто не поможет. Как и мне. Если бы Кай прирезал там нас обоих, она бы даже не шелохнулась, уж поверь.     Я глянул на дымящуюся в руках тонкую сигарету:     — Она рассказала мне. Про мотель.     — Она знает не все. Она не может знать. Она не чувствовала, что происходит внутри, когда это…     — Перестань, — я понял, к чему все идет. — Я не хочу в очередной раз быть тазом для грязи от ваших очень-плохих-историй.     — Сядь, — голос прозвучал непривычно жестко.     Это была не приятельская просьба, а генеральский приказ, которому нельзя не подчиниться. Я опустился на бортик фонтана.     — Представь, что черепная коробка — это котел, в котором резко крутанули колесо контроллера. Боль тупая, распирающая. Мир на правом боку сдвинулся и уже не вернулся на место — это отрывалась сетчатка. Миллионы этих... как их там? Палочек, колбочек… все они разорвались одним движением, как мокрая бумага. Дальше была вспышка, только не снаружи, а изнутри глаза. А потом — хруст — лопнула склера. А она, знаешь ли, довольно прочная. Хруст не такой, как когда ломаешь печенье, скорее, как если ешь куриную ножку и случайно кусаешь хрящ. Только это был мой собственный хрящ.     Лип повернулся ко мне и шагнул ближе. За спиной качались прекрасные ядовитые граммофоны ангельской трубы.     — После звука исчезли все формы. Я не видел уже ничего, только чувствовал, как теплое и вязкое глазное яблоко заливает щеку. Вернее то, что им было. И знаешь, это нечто было очень богато нервами. Это даже не боль, Влад, это что-то за пределами боли.     — Завязывай… — промямлил я.     — Я еще не закончил, — рявкнул Лип и затем возобновил рассказ спокойным голосом. — Потом наступила полная тишина. Только не в ушах, а в глазу — представь. Как будто какой-то прибор, который все время гудел фоном, и который ты уже перестал замечать, вдруг отключили. Это порвался зрительный нерв. Кай выключил в моем мире половину света, если выражаться поэтично, как ты привык в своем Петербурге.     Он бросил окурок на траву, не потрудившись затушить. Кусок самокрутки еще некоторое время испускал дымные облачка.     — Но плевать на боль, Влад. Плевать на последствия. Рассказать, как это выглядело со стороны?     Я отрицательно помотал головой. Но вопрос, конечно, был риторический.     — Меня прижали к полу. Сначала я видел только полированные сапоги Кая, бродящие туда-сюда. А потом он опустился передо мной на корточки. «Ну что, друг, привел принцессу в грязный мотель, и не стыдно тебе? Тебя же просили держаться подальше…» — сказал он с напускной досадой в голосе. Смахнул со лба волосы своей рукой в кожаной перчатке. Я тогда не знал, почему он ее носит. «Как же неприятно, когда друзья тебя подводят…» — ублюдок издевался.     Лип снова достал портсигар и нервно закурил новую сигарету. Зажигалка в дрожащих пальцах не сразу согласилась поделиться огнем.     — Затем они с Ками вышли в коридор. Знаешь, в тот момент я правда испугался за нее. Но что девятнадцатилетний я, пригвожденный к полу здоровыми солдатами, мог сделать? Я понимал, что ситуация — дерьмо, но была смутная надежда. «Это же Кай, — думал я, — мой друг. Наверное, просто разыгрывает спектакль, а потом отпустит».     Генерал подавился дымом и сплюнул на землю перемешанную с табачными смолами слюну.     — Они вернулись вместе, держась за ручки. Кай посмотрел на меня, скучающе улыбнулся, а затем повернулся к Ками: «Ну что, принцесса, покажи нашему общему другу, кого ты на самом деле любишь. И как ты по мне скучала». И он потянул ее к кровати.     Генерал с силой затянулся и закашлялся.     — «Друг» — самое грязное ругательство, которое только можно придумать. Он таскал мне еду с королевских обедов, когда мы были детьми. Мы сидели в этом самом саду и ели остывшие стейки. Я восхищался им. Безоговорочно верил. И думал, что сильный, красивый, идеальный Кай действительно защитит Ками. Мою Ками. Я был слепым, жалким идиотом, Влад. «Друг». Рука, которая одобрительно хлопала меня по плечу, потянулась к моему глазу, когда я отвернулся, чтобы не видеть, как он занимается сексом с девушкой, которую я люблю больше жизни.     Липрейт наклонился ко мне так близко, что глаза заслезились от дыма его самокрутки.     — Я был на войне, Влад, я видел смерти, убивал сам. Я думал, что ничего уже не боюсь. Но в тот момент мне стало по-настоящему страшно, потому что мне показали, что в этом мире нет ничего святого. Что дружба — просто злая шутка. Что любовь — вранье. А я сам — никто, на котором тот, кого я называл братом, отрабатывает свои самые больные фантазии. Мне до сих пор стыдно. Не из-за Ками. Из-за того, что я доверял, что восхищался им. И особенно за ту дурацкую клятву.     Он опустился возле меня и на какое-то время замолчал. Я тоже ничего не говорил. Слышно было только журчание фонтана и шелест дивных райских цветов на ветру.     — Самое неприятное с этим глазом, — вновь заговорил генерал. — Фантомные боли. Мозг не может смириться, что глаза нет, и продолжает посылать запросы в пустоту. Но иногда ответ все-таки бывает. Это называется синдром Шарля Бонне. Все годы я видел его. Когда сильно уставал, или по утрам, когда только просыпался. Безупречное лицо моего палача. Он забрал не просто глаз — он лишил меня способности адекватно воспринимать реальность. Мир раздвоился. В одном осталась плоская, одномерная картинка, а в другом — цирк уродов, который устраивал мне мой собственный мозг.     Он потушил хабарик об окантовку фонтана.     — Когда мы встретились спустя годы… Ками… Ее забота, ее попытки... просто смешно. Иногда мне кажется, что Кай рассчитал все в долгосрочной перспективе. Оставил мне пустую глазницу, свои призрачные портреты и ее — живое доказательство того, что он был прав. Что в конечном счете сила — это единственный аргумент, который имеет значение. А клятвы, любовь, дружба — лишь красивая мишура, которую он смял и выбросил одним движением.     Лип поднялся, не сводя с меня двух бирюзовых глаз.     — Я бы, наверное, простил ей все, Влад. Измену, предательство — да все, что угодно. Если бы она тогда хотя бы так не стонала. Если бы сопротивлялась, кричала, плевала ему в лицо. Но она просто издавала те же звуки, что и со мной… Но самое мерзкое — про Рему. Они оба наверняка получили звездочки на погоны.     — О чем ты?     — Я только потом понял, что это был до мелочей продуманный извращенный план двух больных на голову слуг своего подлого государства. Она специально притащила меня в тот мотель. Чтобы отвлечь, чтобы… чтобы казнили моих друзей. Друзей и… — он замолчал, сжимая кулак.     В следующую секунду лицо Липа перекроила неприятная усмешка. Даже в сумраке глаза отливали льдом. Никогда раньше я не видел его таким.     — Знаешь, что я сделал тогда в посольстве, когда ты ушел? — Лип как-то совсем маньячно усмехнулся.     — Я не хочу знать, — похолодел я.     — Я взял ее за волосы, — он продолжал, словно не расслышав. — И заставил смотреть на мое изуродованное лицо, в мой единственный глаз. Говорил, что это она во всем виновата. Что она уничтожила нашу любовь…     Это было за гранью. За гранью всего, что я мог представить. Жестокость, которую я приписывал Каю, оказалась детской игрой по сравнению с тем, что почти невозмутимо рассказывал мне солнышко-Липрейт.     Я не помню, как вскочил с места, как рука сложилась в кулак, который, в свою очередь, со всей силы врезался в точеную челюсть.     Генерал качнулся в сторону, затем медленно вернулся в исходное положение, проводя языком по губе, из которой засочилась кровь.     — Я знаю, — прошептал он, голос снова стал человеческим. — Я заслужил. Но я не понимаю, что это было, Влад, клянусь всеми богами… Я убивал, я пытал людей, но такого я бы не сделал даже с последней шлюхой. Я бы просто ушел. Но с ней…     Стоп, а почему я никогда не думал о нем с этого угла? Что солнечного мальчика сделали генералом не за красивый лазуритовый глаз. Что он, на секундочку, был на войне, где вряд ли соблюдал положения международных конвенций. Я ведь, в сущности, ничего о нем не знал, кроме немногочисленных эпизодов, которые наблюдал сам, или того, что рассказывала Ками, для которой он был потерянным идеалом, невинной первой любовью.     Я нарисовал себе образ добряка с несправедливо трагической судьбой. Парня, который, как и я, поднялся с низов. Но Лип-то не с низов. Его отец был генералом, лучшим другом короля. Ему подарили трон, пока он баловался орещками на курорте. С чего я вообще решил, что он «свой»?     — Удар был заслуженным, Влад, я бы и сам себе вмазал.     Он замолчал и запрокинул голову вверх, словно любуясь невидимым под графитовыми облаками звездами.     — Лип, но она же… он же ее… в храме…     — Ой, да не надо, слышал я эти байки про храм, — махнул он рукой. — Кай сам говорил в Петербурге. Только вот Ками не сказала мне об этом ни слова, когда мы встретились, перед мотелем. И в мотеле. А с учетом того, что я видел потом — очевидно, что Кай просто напиздел, как и всегда. Очередные интриги. Нет, наша принцесса однозначно хотела всего, что с ней…     Я мог бы вмазать ему еще, и только местным божкам известно, кто победил бы в драке, но просто безвольно опустился на бортик фонтана и зарыдал.     Я не чувствовал ненависти конкретно к нему, мне был ненавистен сам мир, планета, на которой подобное может происходить. Я плакал не от жалости к Ками или Ремине, которую никогда не знал, а от усталости, от перенасыщения всем-этим-дерьмом. Их дерьмом, в которое я когда-то случайно оказался втянут, и которое теперь не закончится никогда.     — Прости… — пробормотал Лип, усаживаясь рядом. — Я хотел… я хотел рассказать кому-то. Думал, что ты поймешь…     — Пойму?! Пойму?!     Мир поплыл, как при тяжелом опьянении. Вот только я не пил ни капли алкоголя. И я бы, может, смог взять себя в руки, но тут генерал решил шлифануть исповедь фатальной деталью:     — Мы переспали, Влад. Утром после моей свадьбы. И я…     Я вскочил и схватил его за шиворот. Липрейт не успел что-либо понять. Прекрасное лицо судорожно дергалось в ледяной воде фонтана. Мои руки остервенело сжимали пшеничные волосы, не позволяя в последний раз насладиться ароматом ночных цветов. Когда я разжал хватку, он, кажется, не подавал признаков жизни.