Потом будет весна

      — Наш последний закат, — принц агрессивно бил по струнам. — Тает, как шоколад!     Таял закат скорее как фантазийное мороженое из сирени, которое некогда воспевал король поэтов Игорь Северянин. Небо окрасилось сначала в лавандовый, затем в сизый и, миновав виолановый, почернело полностью. Внизу, вдалеке, ночным солнцем засиял маяк, над которым проплывали мальвовые облака и виноградные тучи. Свет в мире почти погас, только песчаный пояс под маяком продолжал гореть золотом.     — Здесь заночуем? — обратился ко всем Кай.     — Холодно, — проныл я.     — Ты ж из России, чего это тебе холодно?     Если бы этот вопрос прозвучал не от Вэлса, клянусь, я бы врезал. Но на улыбчивого желтовласого музыканта невозможно было сердиться.     — Ну да, — протянул Кай. — Не жарко. Тогда давайте посмотрим, что внутри. Должно быть какое-нибудь помещение, это же храм.     Не дожидаясь одобрения, он направился в сторону ворот. Вэлс, подхватив гитару, бросился следом. Я сглотнул и поплелся за ними. Вина замкнула шествие.     За вратами нас приветствовали выстроившиеся в ряд статуи. Больше пяти — я не стал считать. Каждая была закутана в атласный саван, облегавший фигуру так, что под ним угадывались плечи, талия, бедра и скрещенные на груди руки. Шеи скульптур перетягивали широкие ленты — настолько туго, что ткань врезалась в камень и, казалось, головы сейчас отделятся от тел и покатятся по дорожке. Лица, скрытые под тонкой материей, переливались светло-голубым перламутром. Чудилось, будто они живые и сквозь шелк наблюдают за нами. Я не мог отвести глаз.     — Влад, — Кай потряс меня за плечо. — Не отставай.     Я растерянно побрел дальше. Тропа вывела нас на невысокий скалистый уступ, под которым плескалась вода, благоухающая розами и мятой. Я пригляделся.     Расписные фонарики светлячками освещали лужи купелей, от которых вверх вились радужные нити. Я рад был бы сказать, что пейзаж выглядел красиво и ни капли не жутко, если бы по центру этого великолепия на мелких волнах не колыхался… гардероб.     Да, чертова длинная баржа, на которой под стеклянным куполом выстроились в ряд сотни платьев, мундиров, пальто и каких-то балахонов. Одежда висела сама по себе, без вешалок — или я просто не мог разглядеть их издалека. Холодный ветер развевал рукава и подолы, отчего складывалось ощущение, что на воде вальсируют невидимые люди.     — Это что? — простонал я, за последнее время отвыкший от фантасмагории и не желавший сталкиваться с ней снова.     — Гардероб чей-то, не ной, — бросил Кай.     — Это гардероб Фарраруха, — изрек Вэлс с благоговейной гордостью и после небольшой паузы уточнил. — Зимний.     Чувство дереализации от этой реплики усилилось. Причем усилилось качественно — настолько, что нервная система не справилась, и я начал смеяться в голос. Хохот отлетал от скал и падал в разноцветные купели, отчего зимний гардероб серого арбитра раскачивался сильнее.     — А нахуя Фарраруху гардероб, тем более зимний? У него ж нет лица.     — Ну и что, это, что ли, не повод красиво наряжаться? Тело-то есть! И какое! Пойдемте, ребята, там дальше вообще круто, — заверил принц. — Там будет избушка в сердечко, Влад. Из-буш-ка в сер-деч-ко!     По мнению принца, созерцание избушки в сердечко однозначно должно было решить все мои проблемы. Забегая вперед, скажу так: при виде этой избушки я осознал, что до этого у меня в жизни, в сущности, проблем и не было.     Бревенчатый домик с глиняными цветочными горшками на резных окнах действительно был изрисован сердечками. Но, как только мы подошли ближе, стало понятно, что то были не игривые сердечки, которые влюбленные школьники рисуют друг другу в тетрадях, а зловещие пульсирующие органы, призванные гонять кровь по человеческому организму, причем изображенные с чудовищной анатомической достоверностью.     Вместо клумб по обе стороны от крылечка из мерзлой земли мрачно торчали две бетонные руки. Обе левые.     У входа возвышалось древнее дерево, по стволу которого сюрреалистично переигрывались гипнотические узоры света.     — Ночевать будем здесь, — решил Кай, дергая на себя деревянную дверь.     Та с натужным скрипом поддалась.     — Я, пожалуй, пас, — к моему счастью, отозвалась Вина.     — Я тоже, — тут же поддержал я.     — Да ладно вам! — рука Вэлса ободряюще легла мне на плечо. — Вы зайдите сначала!     Я посмотрел на Вину, та отрицательно мотнула головой.     — Мы немного погуляем, потом придем, — заверил я принца.     — А-а-а, — музыкант многозначительно подмигнул. — Я понял. Ну давайте!     Мы с Виной молча пошли дальше по подсвеченной мятно-розовыми огоньками аллее и вышли на очерченный невзрачными валунами уступ. Я подошел к краю и глянул вниз. Там простиралась практически абсолютная чернота, разрываемая лишь несколькими бледными огоньками. Никакой панорамы города.     — Влад, давайте передохнем! Эти сапоги так ноги натерли!     Не дожидаясь ответа, она опустилась на крупный камень. Я присел рядом прямо на сырую землю.     — Говорят, в этих горах водятся привидения, — неуверенно проговорила девушка.     — Ты считаешь, что петербуржец может бояться привидений? — я храбрился из последних сил, хотя избушка, признаться, меня добила.     — Влад, а вы…     Уже по интонации я понял, к чему все идет.     — Вина, я не смогу восстановить тебя на работе, — отрезал я, не поднимая на нее глаз.     — Почему? — в голосе звучало недоумение.     — Даже не потому, что я и сам, скорее всего, уже не министр, а беглый преступник, — сорвался я. — А потому, что если я так сделаю, это будет означать, что так можно! Что должность можно получить через постель! Что можно отдать свою девственность пьяному мужику, который на десять лет тебя старше, и решить этим все вопросы! Ты хоть понимаешь…     — Тихо-тихо, — над ухом раздался насмешливый голос Кая. — Разошелся как, девочку почти до слез довел.     Я стыдливо поднял голову на Вину. Несчастные лешие и правда балансировали на грани стихийного бедствия — болото грозилось вот-вот выйти из берегов.     — Но наш Влад вообще-то прав — через постель мало что можно получить. На меня хотя бы посмотри: я спал с двумя принцессами — и что? Почти сорок лет, а до сих пор всего лишь капитан. А ты, Влад, никогда не говори «так нельзя». Просто покажи на реальном примере, что это не работает.     — Ты же и послом был, не прибедняйся, — я перевел взгляд на Кая, потому что смотреть на Вину было невыносимо.     — Там просто больше некому было, ты же видел, кого в Россию отправляют, — пожал плечами Кай. — Я честно не знаю историй, где кто-то что-то получает через постель. Такое ощущение, что их специально придумывают, чтобы у людей хотя бы под этим предлогом случался секс.     — Одновременно, что ли? — Вина тоже подняла на Кая все еще влажные, но неприлично округлившиеся глаза.     — Что одновременно, милая девочка?     — С двумя принцессами… сразу? — выдохнула она.     Кай расхохотался:     — К счастью, нет. С разницей в пару часов, — ухмыльнулся он. — Тяжелый был день, знаешь ли. Представь: сначала ты сидишь в тюрьме в компании пьяного герцога и поехавшего жреца, потом тебе приходится делать стрижки, в том числе и интимные, а в финале приходит женщина, с которой у вас многолетняя история, говорит, что не держит зла и начинает зализывать твои раны. В прямом смысле, — Кай мечтательно закатил глаза. — И все — ты поплыл. Но вообще-то я не хвастаться к вам пришел, — голос стал серьезным. — Пойдем перекурим, Влад, — не дожидаясь ответа, он направился в сторону, за деревья.     — Я сейчас вернусь, — зачем-то отчитался я перед Виной и последовал в лесную чащу.     Стоя ко мне спиной, Кай протянул помятую пачку сигарилл, идеально сочетавшуюся по цвету с юпэрской формой.     Я прикурил от случайно обнаруженной в кармане бомбера хлипкой зажигалки. Вкусовые рецепторы пронзила терпкая вишневая горечь.     — С нашим кронпринцем что-то неладно, — протянул Кай.     — В каком смысле? — уточнил я.     — Помнишь, я переводил надпись на воротах? Про полку? В общем, когда мы зашли в дом, там стоял стеллаж. Так наш «дурачок» первым делом метнулся к нему и подобрал что-то со второй верхней полки. Я не разглядел — что-то мелкое, блестящее. Он спрятал сразу.     — Может, конфета? — предположил я и только потом понял, как по-идиотски прозвучала догадка.     — Конфетой он бы поделился, — донесся смешок. — Да и вообще, тебе не показалось, что он слишком хорошо знает местность?     — И что ты думаешь?     — Да вот я потому с тобой и решил поделиться — не знаю, что и думать. Если предположить, что наш принц — это и есть Фаррарух, — Кай замялся. — Многое не сходится. Но когда ты сегодня сказал, что хочешь отменить Суня… картинка вырисовывается явная — наш дед этого и боится. Фаррарух, возможно, единственное существо, которое способно стереть его с лица земли.     — А почему принц не может быть Фаррарухом? По-моему, логично. Стер жену во время бытовой ссоры на кухне и с горя вскрылся! Это как раз объясняет, почему он сам ее не забыл.     — Я думаю, он ее не забыл, потому что безумен, — Кай развернулся лицом. В янтарных глазах смешно отразились огоньки леса, делая их похожими на звериные. — У него психика иначе работает, баланс нейромедиаторов нарушен…     — Слушай, а полковник-то ведь тоже ее помнит!     — Полковник?     — Ну, отец Мелиссы, дед Ками. Который не-настоящий-дед.     — А-а, — задумчиво протянул Кай. — Ну да, чушь какая-то выходит. Но если принц и есть Фаррарух, то Сунь бы Фарраруха не искал, ведь он его с того света и притащил.     — Ты уверен, что это он был?     — Да, это точно, я спросил. Его вывела Левита, как я и предполагал. Только нихрена от этого яснее не становится.     — А может, он его друг? — я развел руками.     — Кто чей друг?     — Фаррарух друг принца. Принц же у нас дружелюбный.     — Думаешь, серый арбитр, которого все боятся — на самом деле стареющий хиппарь, который пьет с Вэлсом пиво на рок-фестивалях? — рассмеялся Кай. — А что, версия вполне рабочая. Я уже ничему не удивлюсь. Ладно, — он бросил тлеющую сигарету на траву и притоптал ногой. — Иди к своей… к этой.     — Кай, как ты думаешь? Ками меня простит?     — За что? — бывший посол, казалось, искренне удивился вопросу.     — За измену!     — Влад, — снисходительно хмыкнул Кай. — Ты не обижайся, но Ками-то вообще в курсе, что ты ей изменил?     — Я все ей расскажу!     — Я не про то. Я в том смысле… она хоть знает, что у вас отношения?     Я стыдливо поник. Он был прав. У нас даже не отношения. Она сказала «я подумаю», а я опять что-то сочинил.     — Я тебе так скажу: Ками за всю жизнь встречалась только с Липрейтом. У других там без шансов. Хотя, учитывая, что ты его убил…     — Еще с арфистом, — перебил я. — Который Силэрт.     — А, — закатил глаза бывший посол. — Этот занудный придурок? Это вообще кошмар, не представляю, как она с ним связалась. А почему разбежались-то? Странно, что дедуля не благословил такой союз. У духа-то генофонд получше моего.     — И подбородок, — глупо повторил я недавнюю шутку. Кай многозначительно промолчал, и я продолжил. — Почему разбежались — сам не знаю. Он просто на долгое время исчез, а потом явился в божественном обличии и сказал, что некоторые границы нельзя пересечь без визы.     — Ой, нам это можно не рассказывать, — засмеялся Кай. — Мы вон пересекли вчера даже без паспортов. А богам лишь бы отговорки искать…     — А с тобой? — задал я вопрос, который вертелся на языке.     — Что со мной?     — С тобой были отношения?     — Я же тебе уже объяснял, — он недобро сощурился. — Что еще ты хочешь знать?     — Все, — машинально ответил я, хотя не был в этом уверен.     — Что все, Влад? Продолжение истории про мотель?     Я молчал.     — Хорошо, — края губ поползли вверх в блядской садистской усмешке. — Я дал ей обезболивающее и купил вторую кровать, но спали мы все равно в одной. Она просила меня лежать рядом — я хер знает зачем. Было неудобно. Всем. Мне, ей, духам-вуайеристам под потолком, но мы продолжали каждый вечер ложиться в одну постель: она с разодранной спиной, и я, у которого крыша ехала от отсутствия нормального сна. И там нахуй не было верного ответа: если я прикасался к ней — она боялась, вздрагивала. Если нет — сама жалась ко мне. Через неделю я пригласил ее на свидание, мы пришли в ресторан, она все время молчала, а я не знал, о чем с ней разговаривать. Мне продолжать, Влад? Рассказать, как потом я трахал ее у себя дома? Да как же ты достал со своими вопросами!     — Прости, — я не понял, за что конкретно извиняюсь.     Я посмотрел на него, и мне стало страшно. Нет, от него не расползались черные тени, и глаза не отсвечивали дьявольской краснотой, как у Коога. Наоборот — ничего не изменилось. Обычное выражение лица, с которым он разговаривал со мной в «Феликсе» или с теми мальчишками в доме.     — Я понимаю, что конкретно ты хотел спросить, — продолжал Кай. — Теперь, когда Липрейт мертв, собираюсь ли я, вернувшись в столицу, влезть в вашу «идиллию», существующую только в твоем воспаленном мозгу? Да, собираюсь. И сделаю это. Родим внучат дедушке Суню, будем ездить на пикники с папочкой Вэлсом, может, и моего подтянем для комплекта, хотя он вряд ли впишется в нашу тусовку. И это все будет не потому, что я люблю ее, — он повысил тембр, передразнивая мою интонацию. — А потому, что мы подходим друг другу. По происхождению, по воспитанию, по уровню интеллекта. И Влад, — он сплюнул на землю, и, переведя дыхание, добавил. — Я, конечно, не старик Сунь, но вот тебе совет: отстань от нас с нашими плохими историями. Иди творить свои собственные. Может, у тебя они получатся лучше.     Он зашагал в сторону хижины, задев меня плечом.     Я еще немного постоял посреди леса, а потом тоже пошел к хижине, забыв про Вину. Кай сидел на земле под одной из зловещих рук, прикрыв лицо двумя ладонями.     — Все в порядке? — я коснулся его плеча.     Бывший посол резко дернулся и вскинул голову.     — Бля-а, опять ты, — бросил он с презрением.     Это была не его обычная наигранная брезгливость, нет. Самое настоящее презрение. В тусклом свете цветных огоньков было видно, что в глазах стоят слезы.     — Ты думаешь, я не знаю? — проговорил он, отводя взгляд.     — Чего? — не понял я.     — Что ничего этого никогда не будет. Семьи, детей, пикников… Ты вот в детстве ездил на пикники?     — Ну да, — пробормотал я. — С родственниками какими-то. Мы в России еще на шашлыки ездим, как раз примерно в это время года…     — А я нет, Влад, — экскурс в русскую культуру пришелся не к месту. — Ни на пикники, ни на шашлыки — никуда. И раньше я мечтал, что вырасту, и у меня будет семья. Нормальная. Которой никогда не было. Думал, что она появится сама собой. У всех же вокруг так. А оказалось, что не у всех. Наверное, на сто счастливых людей рождается один урод, у которого в принципе никогда ничего хорошо в жизни не будет. Я до сих пор не понимаю: чем я хуже? Почему, к примеру, у ебанутого Вэлса есть какая-никакая, но все же семья? И у Пуннора. Да даже у Липа…     — Слушай, да подожди, какие твои годы, — попытался приободрить я.     Вышло неважно.     — А мне так всю жизнь говорят! Подожди-подожди… Да ясно, что нечего тут ждать! Кому дано — у того давно уже есть. А я просто все проебал и даже не понятно, в какой момент. Видимо, когда родился.     Кай резко поднял на меня глаза. Влажный янтарь сверкнул острием разделочного ножа:     — Знаешь, что было, когда мы вернулись из ресторана? Я приветливо улыбался консьержу. Держал Ками за руку в лифте. А не успела захлопнуться дверь в квартиру, прижал лицом к стене и задрал платье. У нее даже спина еще не зажила — только коркой покрылась. Она спросила, что я творю. И это: «Ты же обещал, Кай!». А я ответил, что просто хочу убедиться, что после всего, что я сделал, у меня до сих пор встает, — он горько усмехнулся. — И она ведь стонала. Так же наигранно, как в мотеле. Потому что боялась, что сделаю больнее. Я не мог это выносить.     Я уже не понимал, что чувствую. Моральный компас за последние несколько суток окончательно размагнитился, и теперь стрелка хаотично металась между полюсами. Думал уточнить, тогда ли он изобрел ремень в зубах, но сломан оказался только моральный компас — инстинкт самосохранения пока работал.     — Я просил ее уйти, — голос стал совсем надрывным, он опустил голову, янтарь скрыли отросшие пряди волос. — И сразу после этого, и много раз потом. Я объяснял, что я — это я. Что это не прекратится. И ей ведь было куда идти, Влад, — он выдавил смешок. — Она, блять, принцесса. Но она оставалась и каждый раз просила меня лечь вместе. И когда она появилась в посольстве… я места себе не находил. Потому что она была единственной там, кто знал, кто я на самом деле. И еще я понимал, — он сделал паузу. — Что это вопрос времени, когда она снова окажется в моей постели. Вообще все было бы проще, если бы у нее по мне тоже не ехала крыша.     Я попытался присесть рядом, но Кай, не поднимая головы, рявкнул:     — Да убирайся ты уже, ради всего святого!     И я подчинился — поплелся обратно к Вине. Девушка все так же сидела на камне, уставившись на скрещенные на коленях руки.     — Ты дрожишь, холодно? — спросил я, снимая бомбер, чтобы накинуть ей на плечи.     Она вздрогнула и обернулась:     — Скорее страшно. И еще о маме думаю — как она там одна? — вздохнула девушка. — Наверное, опять напилась и рассказывает всем, как была генеральшей.     — Может, это и есть самое правильное в жизни? — предположил я, снова опускаясь возле камня.     — Что? — она удивленно посмотрела на меня.     — Напиться и всем все рассказать.     Вина не оценила концепцию. Какое-то время мы молчали.     — Земля холодная, — заметила она.     — А то камень, на котором ты сидишь, сильно теплый!     — Я его уже нагрела, если хотите, — она приглашающе подвинулась.     Я уселся вполоборота, ощущая неловкость от исходившего от нее тепла.     — Вина, — спросил я, несмотря на то, что сегодня уже разозлил неуместным любопытством Кая и был наказан очень-плохой-историей. — Почему у тебя не было мужчин? — и смущенно добавил. — До меня.     Она ответила не сразу. Я уже начал думать, что вообще не ответит, когда она вдруг еле слышно заговорила:     — Было некогда. Я училась, работала, маме делали операции…     — А до этого? В школе?     — Влад… — она повернулась на меня, лицо оказалось настолько близко, что дыхание обожгло холодную щеку. — Я некрасивая. У меня зубы кривые, вы же видите, — она широко открыла рот, металл брекетов сверкнул в темноте. — У меня не выдающееся лицо, не шикарная фигура — ничего! И я даже не умная. И не веселая. Я с детства понимала, что я не из тех, кого будут любить просто так. За Ремой мальчики с пятого класса таскались, конфетами угощали. Лип брал обаянием. А я… — она на секунду замолчала. — Я страшная!     — Вина, — честно говоря, я обалдел от подобной речи. — Ты вообще не страшная.     — Да не надо меня успокаивать, — девушка всплеснула руками, ноготь хлестнул меня по уху. — Я не жалуюсь, просто отвечаю на ваш вопрос!     Да уж, с вопросами мне точно пора завязывать.     — Потом появились вы, — продолжила Вина. — И вы хотя бы вели себя по-человечески! Заступились за меня. И тогда я решила: пускай лучше моим первым мужчиной станете вы!     Я взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Я видел в них отражение всех звезд острова Люэ, морей-окиянов, диковинных лесов, где мне доводилось и не доводилось бывать.     — В моей жизни не было принцесс и волшебства, — она опустила голову. — Мой папа не мятежный генерал, а заводской рабочий с алкогольной зависимостью. Мне пришлось самой зарабатывать деньги, и магическая картина, как видишь, не избавила меня от плохих генов матери.     Я прижался губами к ее губам. Мир тряхнуло, как самолет при посадке в момент, когда шасси наконец коснулось земли. Прежде чем я закрыл глаза, мне померещилось, что на вершине соседней горы возвышаются три человеческие фигуры.

***

    — Позорище, — пространство заполнил сокрушенный шепот. — Дурацкие песни, прическа…     — Ты лучше вон на того посмотри, который писатель, — перекатывался в воздухе хохочущий Магуак, фиолетовая кожа искрилась в звездном свете. — Каков наглец! И ему уже даже не стыдно!     Под слоем облаков простирались подернутые сизым туманом пики скал.     — …ящерицу эту еще нашел, чуть не притащил в храм, даром, что благовония отвадили… да как вообще…     — Прости его, — над горами разлетелся мелодичный голос Силэрта. — Не сегодня — так завтра, но прости.     — А вон тот темненький! Какая речь, я аж слезу пустил, — не унимался злой дух. — И ведь не знает, что скоро станет папашей. Интересно, сбежит или нет?     — Этот не сбежит. Максимум — в бар с моим идиотом.     — Откуда такая уверенность?     — Силэрт, ты бы вообще молчал, никто не виноват, что твои любимчики вечно подводят!     — Я…     — Ты-ты, добрый дух, покровитель честных сделок, в людях не разбираешься, еще и божественное зрение уже не то. Очочки, может, приобретешь? — Магуак, кривляясь, приставил к глазам два колечка из пальцев. — Я вот дрянные поступки за версту вижу!     — Он уже возвращался с того света. Куда ему еще бежать?     Тяжелый женский вздох эхом накрыл долину, обволакивая собой стрекот цикад и уханье филинов.

***

    «В душном отеле мы пили текилу,     А выпили души до дна».     Когда я открыл глаза среди голубоватой сероты неба виднелась только едва различимая розоватая полоса.     «Сегодня я снова взойду на вершину,     А ты — помолчи до утра».     Я поднялся и потянулся. Тело ломило от сна на жесткой земле, в горле саднило. Я прошелся к краю, чтобы размять кости.     Внизу различалась береговая линия и две песчаные косы, золотом обрамлявшие ворота моря. Гранатовые скалы изящно окаймляли серо-бирюзовую воду у самого подножия. За камни цеплялись растения, подернутые предрассветной дымкой, словно плотной паутиной.     «Лазурные пляжи морей-окиянов...     А нам к ним и не привыкать!     Изменчивым волнам без устали вторя,     Я буду любить. Или врать».     Я вздрогнул от неожиданного прикосновения. В лучах горного рассвета рука Вины казалась неестественно оранжевой. Город под нами постепенно обретал краски. Плескалось озеро. Зеленое, как ее глаза. Как наши глаза.     Я повернулся, руки легли на талию. Волосы лохматил кокосовый ветер. Божественная мелодия Вэлса незаметно увлекла нас в странный неспешный танец посреди рыжего горного пика.     «Затянутся дымом страны без азарта     Привычные губы мои.     Я из Мэленда, и ваших стандартов     Не знаю. Прости-не прости».     Далеко внизу море облизывало сумеречный берег. Сливочная пена разбивалась между золотыми полосками, оставляя на песке искусные разномастные узоры. Частицы тропической мякоти волнами поднимались с освещенного нежным предрассветным солнцем дна нефритовых вод.     Несмотря на саднящее горло, было, как никогда прежде, хорошо.     — Влад, — прошептала Вина, прижимаясь ко мне дрожащим ото сна и утренней прохлады телом. — Я не читала вашу книгу, — она на секунду смущенно замолчала. — Но обязательно прочту!     — Не нужно, — усмехнулся я. — Я же никого не заставляю! И перестань называть меня на вы, умоляю, — я убрал руку с талии и легонько потрепал по острому носику, усыпанному веснушками, которые невероятно красиво подсвечивались рассветом.     «А голос сорвался, стал более грубым     И разбросал гран бумаг,     Где все поезда собираются к югу     В большой фиолетовый флаг».     — Вот, есть же у тебя нормальные песни, — разрушил утреннюю идиллию бодрый голос Кая. — А в машине хуйню всякую нам играл!     «Туристы скрываются, руки в карманы,     Скупают запасы халвы...     А я в замке света жую марципаны,     И мне улыбаются львы-ы!» — сорвал Вэлс финальный аккорд.     — Песенка спета? Можем выдвигаться? Собирайтесь, голубки… хотя, — взглянув на нас, Кай брезгливо скривился. — После недавней речи нашего принца о голубях уже и не знаю, можно ли так вас назвать!     — Господин Вэлс, — робко обратилась Вина. — А эта песня… она про вашу жену?     — Ой бля, сразу видно, какая ты мэлендка, — тут же влез Кай. — Все знают, что песня про Родину. Если не путаю, в год моего рождения была написана. Принц тогда Мелиссу даже не знал. Я прав, Ваше Высочество?     — Не совсем, — лицо музыканта приняло задумчиво-мудрое выражение.     Он расстегнул карман на гитарном чехле и выудил пачку разнородных бумажек. С минуту он изучающе перебирал их, а затем протянул Вине сложенный вчетверо журнальный листок — ободранный по краям, пожелтевший.     ««Я из Мэленда» — апогей национальной гордости от наследника престола     Любимый сын нашего возлюбленного монарха Его Высочество кронпринц Валентиниус представил публике новую песню. Зал, вмещающий три тысячи верных подданных Короны, слушал стоя. И, признаемся честно, у многих на глазах блестели слезы.     Вслушаемся в слова. «Лазурные пляжи морей-окиянов» — разве это не о наших бескрайних берегах, омываемых теплыми волнами? Разве не о тех пейзажах, что вдохновляют наших художников и поэтов? «А нам к ним и не привыкать» — продолжает Его Высочество с особой, истинно мэлендской интонацией, в которой сквозит и гордость, и нежность. Да, мы привыкли к красоте нашей страны. Но значит ли это, что мы перестали ее ценить? Нет. Просто она стала частью нас — такой же неотъемлемой, как фиолетовый флаг, реющий над дворцом.     Центральная строка песни «Я из Мэленда, и ваших стандартов не знаю. Прости-не прости» уже вызвала бурные обсуждения в музыкальных кругах столицы. Некоторые критики, по обыкновению, пытаются усмотреть в этих словах дерзость. Но разве говорить правду — это дерзость? Его Высочество напоминает нам о том, что Мэленд — это не просто государство, а целая, не побоимся этого слова, цивилизация с уникальной культурой. У нас свой путь, свои традиции и свои стандарты. И мы не нуждаемся в том, чтобы кто-то извне диктовал нам, как жить.     Особо отметим строку «Я буду любить. Или врать». Недоброжелатели наверняка попытаются истолковать ее как свидетельство некой неопределенности. Но здесь скрывается иное: честность. Настоящий патриотизм — это не слепое обожание. И Его Высочество как истинный сын своего народа не боится говорить о сложности и многогранности этого чувства. В этом и проявляется высшая форма верности.     Строчка «Все поезда собираются к югу в большой фиолетовый флаг» является апофеозом патриотической поэзии. Это политическое заявление, но не агрессивное, не имперское. Его Высочество не объявляет: «Юпэр наш», он говорит: «все пути в любом случае ведут под этот флаг». Сама география, сама история, само мироустройство таково, что Мэленд — центр притяжения. Даже если ты бунтуешь, твои поезда все равно уже катятся к югу, под фиолетовый флаг. «Большой фиолетовый флаг» — виолановый флаг Мэленда. Все пути ведут к нему. Все поезда собираются под этот флаг. Это образ национального единства, которое существует вопреки всему».     — По указу моего папы напечатали, — грустно вздохнул принц. — А ведь у меня и близко не было такого умысла. Я просто… сел и написал.     О, знакомая риторика.     — По-моему, все-таки про девушку, но не про Мелиссу. Не помню, про какую.     Он наклонился, убирая статью в чехол.     — Ужас, — сплюнул Кай. — И как теперь слушать музыку, зная, что «выпили души до дна» — это, оказывается, метафора тотальной, саморазрушительной любви Его Высочества к потасканной группи.     — Не говори про них так, — Вэлс едва заметно нахмурился.     — Схуяли? — прозвучало с вызовом. — Сколько там у тебя женщин было? Сотни? Тысячи? Наша с тобой родина, конечно, красивых слов тоже с натяжкой заслуживает, но одноразовым дыркам такие песни посвящать — совсем кощунство.     — Ни одну женщину в своей жизни я не считал одноразовой дыркой, — принц говорил спокойно, но привычная беззаботность из голоса испарилась.     — Да что вы говорите, и что же ты, цветочки каждой дарил? — Кай продолжал плеваться ядом, мерзко щурясь.     — Я песни им пел, — пожал плечами Вэлс. — А ты-то что делал?     — Я? — он шагнул к принцу, золоченный солнцем янтарь с вызовом впился в… кстати, без понятия. Пусть будет что-то типа кофейной гущи или горького шоколада. — О, Вэлс, мне нравилось искать предел. Ту точку невозврата, после которой женщина ломается… Для одних это секс с ее подругой, для других — если «забываешь» позвонить. Для кого-то — когда вставляешь в зад без предупреждения. Но он есть у всех, у всех, — он смаковал каждое слово. — И я всегда его нахожу.     — И что потом? — Вэлс и глазом не повел.     В кофейных реках плавало что-то похожее на снисходительное сочувствие. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь смотрел на Кая так.     — Ничего интересно, — продолжал наступать Кай. — Слезы, истерики — полная скука.     — Ску-ка, — медленно повторил Вэлс. — Жалко тебя. А я вот никогда не скучал. Я уважал всех своих женщин, и они платили мне тем же. Но ты не виноват, что ты такой, — принц добродушно улыбнулся и… потрепал Кая по щеке. — Просто тебя родители не научили.     Музыкант подхватил гитару и зашагал вниз по склону. Вина последовала за ним. Я остался стоять возле окаменевшего Кая.     — Даже не вздумай это комментировать, — прошипел он.     Спускаться было бы легко, если бы тело до сих пор не ломило от сна на сырой-земле. Пейзаж с этой стороны горы был приятнее, а может, время суток тоже играло роль. Кругом простирались желто-зеленые поля, на одном из них, за кривоватой дощатой изгородью паслись тощие коричневые коровы. Или это были буйволы. Я не разбираюсь в рогатом скоте.     Запах благовоний почти развеялся, на смену ему пришли утренняя свежесть, скошенная трава и парное козье молоко, словно в деревне у бабушки. Молоко. Я понял, что не помню, когда последний раз ел, и живот тут же предательски заурчал.     У самого горизонта блеснула стальная нить, по которой с едва различимым гулом тащился маленький, словно игрушечный поезд с темно-зелеными вагонами из детства. Он полз по рельсам, похожий на очень ленивую змею, и выпускал в небо клубы плотного наваристого пара, от которого разлетались переливающиеся стрекозы.     Мы вышли на поляну с пожухлой травой, посреди которой, точно из земли произрастал неказистый домишка правильной квадратной формы. Желтая штукатурка местами облупилась, отчего здание издалека казалось леопардовым. Снизу его частично захватили завитки плюща.     — О, это храм!     Избушка в сердечко и то больше походила на храм, чем эта пародия на архитектурное сооружение.     Кай ускорил шаг и, поравнявшись с домом, пнул хлипкую дверь ногой. Та послушно отворилась.     Внутри было темно, прохладно и пахло фимиамом так же сильно, как во время побега фохилая. Пусто. Абсолютно. Голые стены, выкрашенные шоколадно-коричневой краской. Пол устилали посеревшие, ссохшиеся от времени доски. В самом центре, там, где в часовнях обычно располагается алтарь, стояло широкое ростовое зеркало. Без рамы, без каких-либо украшений. Амальгама по бокам была повреждена, отражающая поверхность местами пошла темными пятнами.     В зеркале отражались мы. Вина в кителе, висящем картофельным мешком, Кай с автоматом в руках, Вэлс с гитарой и по-детски теплой улыбкой, которая не сходила с его лица даже сейчас. И я с шишкой на лбу и трехдневной щетиной. На ливерпульском бомбере белела надпись: «You'll never walk alone».     — Tabula rasa, — с умным видом прокомментировал я.     — Полная, — язвительно дополнил Кай. — Ну, и что теперь будем делать?     — Мы такие красивые! Давайте сфотографируемся, — предложил Вэлс. — Дай-ка свой фотоаппарат!     Кай издал обреченный стон, выудил из кармана смартфон и, предварительно запустив приложение камеры, передал принцу:     — Только поторопись, а то он скоро отрубится, зарядки совсем мало.     — Все скажите сы-ы-ы-ыр!     Сто лет не слышал этого выражения.     — Как там это называется? Мне говорили — забыл!     — Селфи, — подсказала Вина.