рыцарь/гладиатор

убей меня

внезапно гаснет свет

нервно курит балерина

в пачке сигарет

//

      Изгибается тонкое лезвие рапиры. Женя прикасается к нему, губы слегка искажаются вверх — улыбка такая же острая, как холод настоящей стали. Очередная тренировка ощущается потрясающей, тело хорошо слушается, за исключением одного резкого, скользкого «но». В вольном бою себе в пару Женя вновь получает в соперники Петю.       Семененко хорош в том, чтобы оставаться быстрым и ловким, бить, как змея — резкими колющими выпадами. Сражение и крохотная, совсем не трагичная схватка. Спорт плохо сочетается с улыбками, но у Жени морщинки замерли в уголках глаз, ему мучительно хочется смеяться и прекратить дышать. Сетчатая маска скрывает эмоции.       Петя делает резкий выпад, чтобы коснуться, искусственно и фальшиво порезать — кончик лезвия втыкается и бьет куда-то под чужие рёбра. Невозможно, но хочется протолкнуть глубже, врезаться и разорвать плоть, пройти до сердца, прорвать, быть глубже, глубже — далеко, чтобы добраться до скрытой влюблённости и выпить, впитать её в себя полностью, без остатка.       — Сдаёшься? — вопрос срывается откуда-то с поверхности мокрого языка. Петя спрашивает, но никакого ответа не ждёт. Он выдыхает, снимает с лица сетчатую маску — наэлектризованные прядки чёрных волос топорщатся в разные стороны у лица, а щёки чуть краснеют приятным румянцем.       Женя молчит, но как-то сдавленно посмеивается с самого себя. Он давно уже сдался — кажется, ещё в первый раз, когда увидел Петра в этом тренировочном зале, с рапирой в руках. Отвратительно то, как сердце сразу захотело погибнуть, как до сих пор оно всё ещё требует гибели, страха, потери. Лишь поэтому Женя продолжает искать адреналин и мучение на острие чужой рапиры, потому выбирает тратить часы на совершенно острый и быстрый спорт, ранить себя чужим взглядом, улыбкой и лезвиями. Приходить сюда и продолжать тренироваться — значит всё ещё выбирать глотки обжигающей и звериной привязанности к человеку, который едва ли ответит взаимностью.       Правда в том, что лезвия в спортивном фехтовании не такие опасные, как хотелось бы, здесь всё давно стало жалкой фикцией и подобием, чем настоящей битвой клинком. Но иногда Жене всё ещё нравится представлять, как рапира не просто оставляет электрический удар в глупой системе, а ранит до самых основ, до хребта и костей под кожей.       Семененко тоже снимает маску с лица, поправляет запутавшиеся волосы одним быстрым движением. Нужно позволить себе выдохнуть, лёгкие дышат, но по привычке, потому что должны дышать, а не потому что хочется.       Петя улыбается, наблюдая со стороны. Ямочки у него на щеках. Тошнотворно видеть, как чертовски, блядски идёт ему эта фехтовальная экипировка — он весь, как сияние серебра и блеск луны где-то в безоблачном небе. Брюки и гетры, обтягивающие слишком мощные, сильные ноги, куртка, скрывающая хрупкость тонких плеч. Женя ненавидит свои мысли о том, как хочется пролезть под чужой защитный нагрудник пальцами, процарапать на плече своё имя, вцепиться зубами-губами-языком-мыслями куда-то в ключицу.       А Петя улыбается всегда с мягкостью. У него добрый взгляд, когда он выходит из своей роли беспощадного рыцаря. Вне тренировочных площадок, соревнований и сцен борьбы, Петя — это простота и почти детская искренность, нежные фразы, стеснительные прикосновения. Он мало говорит и всегда смущается, особенно когда маски давно уже сняты и Женя смотрит своим кошачьим взглядом в раздевалке.       Женя думает о том, как Пете хорошо подошли бы доспехи — такие блестящие и тяжелые, железо и сталь с неизменным звоном защиты. Петя был бы прекрасным рыцарем, но не тем, кто спасает принцесс и прекрасных дам, а таким, кто свергает дракона, отрезает кровоточащую голову, бьет без устали. У Пети трагичная красота, ему прекрасно подошёл бы вкус и цвет крови.       — Хорошая тренировка, ты молодец, — Петя говорит это в конце, он снимает перчатку с одной своей руки и протягивает её вперёд. Женя хочет в этот момент разбить и порезать себя — у него давно эта реакция выработалась, почти как рефлекс. Петя хвалит — и перед ним хочется рухнуть на колени и заскулить, хотя Женя скулить не любит, он только кусается.       — Ха, да, ты тоже хорош, как всегда, — отвечает Семененко с усмешкой, после подцепив зубами уголок перчатки с указательного пальца. Стянуть её и протянуть руку в ответ, мучительно завыть внутри себя от теплоты чужой ладони. У Пети очень красивые руки, всегда тёплые и сухие, Жене нравится к ним прикасаться, ему жизненно необходимы эти касания. Он чувствует себя под(д)елкой, потому что скрывает с отчаянием своё влюблённое сердце, улыбается криво и невпопад и думает стыдные глупости.       Неловкое, но крепкое рукопожатие — у Жени тонкие пальцы и иногда он готов сам себе сломать их. Или, может, слишком много мыслит о том, как ломается под чужим давлением — кости бы захрустели, это было бы хорошо и незабываемо. Кхр-кхр — что-то трещит в ушах, Женя мучительно сохраняет дружескую улыбку и выпускает свою руку из чужой руки.       Петя смотрит так, будто не понимает ничего. И, наверное, он правда не понимает, не видит, как Женя хочет и ждёт, как смотрит и изучает взглядом, как воет-воюет внутренне. В раздевалке Гуменник снимает с себя одежду, развернувшись к Жене спиной — лопатки у него не крылья, а будто два острых клинка под кожей. Женя думает, что о них тоже можно порезаться, если провести как-то неаккуратно пальцами.       Семененко всегда выглядит немного нервным и напряжённым, когда переодевается из своей фехтовальной экипировки. Он снимает с себя нагрудник и бриджи так, как змея избавляется от ненужной кожи. Тело худое, но вовсе неслабое, сила звенит натянутой струной. И дышать всё ещё как-то трудно.       Женя двигается быстро и старается на других людей не засматриваться, ни на что не обращать внимания, быть незаметным и аккуратным. Он тихий, всегда будто немного смущённый, с очень мягким и нежным голосом, но мысли у него — мерзкие гадкие пули, застрявшие в вязком мозге после нескольких выстрелов.       Первым выстрелом был голос Пети — такой низкий и странный будто бы, интонации чуть нечеловеческие, театрально-шекспировские. Такой голос идеально подошёл бы для чтения Слова Божьего, или для чего-нибудь на латыни вовсе. Christe, eleison. Christe, eleison. Голос Петра долго бил в мыслях колоколом.       Вторым выстрелом оказалось его тело, его движения. Женя вообще не падкий на подобные вещи, он на чужие особенности обычно обращает мало внимания. Но с Петей всё вышло как-то чудовищно, больно сразу же. Первая совместная тренировка и соприкосновения тонких клинков — взгляд зацепился мгновенно, да так тяжело и до тошноты. Женя терпеть не может то, как всегда замечает в других людях то, что большинство не заметили бы: видит боль и поломанность, и стеснительность, и желание что-то скрыть. Петя движется всегда так, будто сочетает в себе чистоту жертвенного ягнёнка и грандиозную жестокость палача. Выпады во время поединков у него очень мощные, ноги — такая сталь мышц, что это не превзойти. От него будто всегда ожидаешь нежности, а потом замечаешь, как жёстко он перестраивается из одной позы в другую, как перемещается и нападает, подобно лавине. Первый раз оказавшись спиной на тренировочном мате, погибший и упавший под чужим напором — Женя подумал, что быть для Пети врагом и соперником это высшее наслаждение.       Третьим выстрелом стали его глаза. Женя не сразу осознал их могущество. У Пети глаза тоже странные, потому что всегда меняются, потому что они — очень жгучие и катастрофически красивые. Иногда это полупрозрачная зелень с отблеском золота, особенно когда ярко светит солнце, когда Петя улыбается очень мечтательно и тепло. Но хуже всего, когда Петя снимает маску и щурится, когда злится во время боя, когда он жесток — тогда от этого взгляда хочется спрятаться, от этих глаз скрыться, упасть лбом в пол и молить о прощении. Женя возводит Петю на божественный пьедестал в своих мыслях, но не умеет молиться искренне.       Когда все уходят из раздевалки, и они с Петей вдруг остаются одни, Женя не пугается. Он садится устало на соседнее с Гуменником место, выпрямляет уставшие ноги в старых потёртых кроссовках. Тело очень уставшее, на тренировке сегодня Женя вырвал и вытащил все силы из самого себя. Он думает, что дорога впереди чертовски долгая — потемневшие мрачные улицы города, несколько остановок в заполненном шумном метро и потом ещё путь до дома.       Петя тоже остаётся сидеть рядом, не говорит ничего и будто почти не движется. Он выглядит очень уставшим и каким-то задумчивым. Поворачивает голову, смотрит недолго на Женю, о чём-то думает. Женя замечает на чужой шее блестящую серебром цепочку, трогательный крестик прячется под футболкой, у Жени тоже такой есть и сейчас почти кажется, будто он обжигает кожу.       — А сабля всё же подошла бы тебе больше, — зачем-то произносит Семененко, смотрит и тут же отводит взгляд.       Петя слегка хмурится, а потом наклоняется неожиданно и скользит по собственной ноге пальцами. Распутывает свои шнурки, чтобы с бешеной, неуместной и неожиданной мощью потянуть их на себя, затянуть покрепче.       Женя видит в этот момент как слегка напрягаются чужие мышцы — и глотает слюну.       — Сабля?       — Да. У неё более рубящие удары, с твоей мощью и силой вышло бы потрясающе. А рапира мягче, она больше про точность и ловкость.       Петя усмехается от чужих слов, но почему-то не даёт комментариев. Он только поднимается на ноги, чтобы открыть свой шкафчик, натянуть на плечи чёрную кожанку и посмотреть сверху-вниз на сидящего Женю.       — Тебе как, далеко до дома? Я могу подвезти, — предложение неожиданное и, может, немного странное, от Пети оно звучит как-то слишком неопределённо и прямо. Семененко ищет в чужих словах зацепки, намёки, ищет в них приглашение и желание, а потом выдыхает совершенно потерянно.       — Поехали.       Женя не умеет флиртовать. Он не знает, как выразить свою яростную влюблённость — пальцы бьёт желанием касаться, сердце отдаёт ударами где-то в висках. Он едет в чужой машине на переднем сидении и смущается от подобной близости.       Женя думает, что любовь — это репетиция смерти. Фехтование — это тоже что-то про смерть, но немного призрачно, ностальгически. Сегодняшние профессиональные сабли и рапиры — будто бы пластиковые, ненастоящие, кукольно-жгучие, в них не хватает боли. Но каждая рапира всё ещё помнит о возможности убить. Женя любит опасность, но ещё больше он любит то, как приятно каждый раз избегать удара и оставаться живым.       Они едут в полном молчании, под звук кричащего метал-рока на фоне. Женя сжимается и сидит, скрестив руки на груди, пока в мыслях неминуемо и неосознанно крутятся странные вещи. Он вспоминает про попытки лечить свою голову, про диалоги, таблетки, страницы блокнотов и странные способы. Женя помнит про то, как лезвия звенят и рассекают воздух — это приятный звук, это лучший способ заглушить в себе что-то голодное.       Женя думает, что это очень неправильно — желать быть раненным другим мужчиной. И желает, желает этого снова.       «Возникают ли у вас мысли о причинении вреда себе или окружающим?»       — Хочешь, покатаемся немного по городу, остановимся подышать? — Петя предлагает это, трезвонят нотки смущения в голосе. Улыбка белыми ровными зубками, совсем неопасными, нежный взгляд.       — Да, давай, хорошо, — Семененко соглашается, почти не задумавшись. Он только неловко кашляет, прочищает горло, поправляет себе непослушные прядки волос с каким-то волнением.       Машина катится по бесконечным дорогам, мучительно гудит в стае других автомобилей. Петя постукивает пальцами по рулю и слушает своё сердце. Оно говорит что-то о желании, что-то про Женю и про необходимость с ним разговаривать. Но Петя всё равно молчит, просто едет куда-то, туда, где будет поменьше людей и побольше смысла.       — Не боишься, что я тебя куда-нибудь в лес увезу и убью? — глупая шутка, когда выезжаешь с паутины городских дорог куда-то на ночную трассу. Петя говорит и сам осекает самого себя мысленно, раздражается, кусает нижнюю губу и потом снова улыбается.       Женя пожимает плечами и не хочет сейчас признавать, что даже на предложение о смерти вполне согласился бы.       Машина останавливается где-то в пустоте, посреди пути, прямиком in the middle of nowhere. Петя тормозит где-то на обочине, здесь зелёные леса с одной стороны и долгая полоса дороги туда и обратно.       Выйти из машины, опереться спинами о капот и долго смотреть на небо. Оно безоблачное и чёрное, но Женя не замечает звёзд, находит только яркий огрызок Луны и несчастную путеводную. Петя останавливается рядом и ловит в своих зрачках огни фонарей и лунные отблески.       — Ты приятно пахнешь, — это странные слова, потому что Петя говорит их тихо и чуть приблизившись. Женя чувствует себя жертвой, пылающим блюдом на чужом торжественном празднестве, ему хочется отдать(ся), отдать от себя кусок.       — Спасибо, — улыбка сухими губами и потребность прикоснуться.       Женя складывает напряжённые пальцы немым пистолетом и тащит это орудие в свой собственный рот. Он изображает грохочущий выстрел и представляет — кровь из своей головы, череп разрывается на части, пуля застревает среди спутанных нитей-мыслей, реальность наполняется чернотой. От вымышленной смерти хочется смеяться.       Но мрака нет, огня и пороха нет тоже. Петя только очень тихо посмеивается, наблюдая за этой странной пантомимой со стороны. Он делает шаги — осторожные и медленные, вдоль лезвия или каната. Он встает к Жене напротив и прикасается вдруг к чужой щеке, замирает на пару секунд. Взгляд глаза в глаза, жертва к хищнику.       Если в мире существуют те, кто способны убить, значит должны быть и те, кто желает погибнуть.       У Жени в голове косые эвфемизмы и странные метафоры. Он думает о том, каково это — оказаться раненным от чужой руки, от Петиной руки, и почему вообще это ощущается чем-то реальным и правильным. Это ведь бред, это мазохизм в самом чистом своём проявлении, а Женя не глупый мальчик, он давно уже свыкнулся с тем, что сходит с ума и сопротивляться этому больше не собирается.       Жене кажется, что между ними бежит электричество, почти как на спортивной арене, но только хуже в несколько сотен вольт. Здесь нет проводов и лезвий нет, но глаза у Пети слишком пронзительные, а пальцы словно бьют яркими статическими молниями. Женя замирает, не улыбается, он ощущает нервозность и тревогу, подскочившую в теле резкой волной. А Гуменник только касается дальше, опускается ниже и дотрагивается большим пальцем до потрескавшихся Жениных губ.       — Странно, что ты не отступил. Я думал, что мне показалось, — Петя снова как-то смущается, а Жене становится очень нервно, истерически смешно. Он ненавидит всё это, ненавидит то, как в Пете всегда нежность так сочетается с чем-то очень скрытым, тёмным и жутким до невозможности.       Ещё Женя думает о том, как хочет упасть на колени прямо сейчас, здесь, даже если машины с людьми проедут мимо, даже если мир потом рухнет и всё вокруг разрушится. Слюна копится во рту и зубы будто становятся более острыми, сердце адреналином будит в организме потребность сбежать. А Женя замирает.       — Показалось? — Семененко не понимает чужих слов, у него вообще все слова и мысли совсем запутались.       Петя улыбается как-то плотоядно-голодно.       — Что я тебе нравлюсь, — Гуменник поясняет это легко и моргает медленно.       Нравишься? Женя хохочет почти истерически и затмевает этим тишину. У него смех очень чистый и искрений, хотя все движения кажутся ломаными и биение идиотского сердца бьёт набатом в висках.       — Ты мне не нравишься, — Женя говорит это с наигранной беззаботностью, на насмешке, глядя в глаза. Он глотает слюну и опирается сильнее своими руками о капот чужой старой машины, пальцы белеют и запястья слегка ноют болью. Петя только делает ещё один шаг вперёд, чтобы надавить и почти прижаться.       Петя не знает, что делает, и действует то ли как-то играючи, то ли просто слепо полагаясь на свои ощущения. Пальцами одной руки проводит по чужому лицу и касается милой ямочки у Жени на подбородке, поднимается потом снова выше, назад, к губам. Сердце почему-то тоже стучит быстрее, но не так, как у Жени, а с каким-то ровным ритмом и нечеловеческим спокойствием. Петя щурится, свет от дорожных фонарей почти окрашивает лица в холодный синий. Пальцы прикасаются и Женя размыкает губы, открывает свой рот и впускает в себя очень плавно и медленно. Коснуться пальцев языком, провести по ним и сгореть от огня и стыда внутри себя.       Петя погружает средний и указательный меньше чем на одну фалангу вперёд, чужой язык ощущается чуть прохладным и влажным, в животе как-то резко и неприятно всё скручивается и разгорается, хотя это просто пальцы. Женя смущается и движется чуть назад, чтобы отстраниться — сама ситуация странная и такая интимность тоже будто не совсем человеческая и чистая.       Петя убирает руку, ощущает на своих пальцах чужую слюну и смеётся коротко. Глаза у него горят в полутьме, ярким бликом отражая огни фонарей, он смотрит снова с какой-то неуместной нежностью, такой, от которой Женю уже тошнит и себя наизнанку хочется вывернуть.       Женя выглядит напряжённым, но вовсе не испуганным. Он смотрит в глаза, сохраняет упрямство и строгость, у него жёсткость сейчас в выражении и руки не хотят двигаться. Он выдыхает в чужие губы, но не злится и не целует первым, хотя ждёт этого сближения уже с каким-то отчаянием. Нормальные люди ведь целуются, трахаются, а не мечтают о чужой руке где-то над своим собственным кадыком. Женя давно уже не считает себя нормальным, но вот насколько Петя нормален и правда ли, что сердце не просто так его захотело, а что-то заметило, что-то почувствовало?       На улице холодно и выдохи струятся облаками пара. Петя ловит воздух с чужих губ и всё ещё улыбается, будто бы изучает Женю и что-то ищет в его глазах. Он шевелится вновь и встаёт, оказавшись ногой между чужих ног, прислонившись своим бедром. Женя выдыхает в этот момент как-то очень шумно и изнурённо роняет вниз голову. Между ними не происходит ведь ничего сексуального и горячего, по крайней мере так со стороны кажется, если не вдумываться, если не чувствовать, но дыхание всё равно сбивается и кровь будто закипает к теле.       А Женя чувствует как всегда очень много, погружаясь полностью. Чувствует чужой запах — Петя так близко, что выходит ощутить аромат его мускусного парфюма, что-то наверняка дешёвое и немного плоское, без долгой смены нот от верхних к нижним. Петя пахнет маняще, но не чем-то искусственным, а только собой — кожей и немного потом после тренировки, пахнет просто мужчиной, жизнью человека в самом себе. Жене этого достаточно. Ему до безумия хочется уткнуться носом в изгиб чужой шеи, так, чтобы просто вдохнуть этот запах и в нём окончательно спрятаться.       Женя это делает — отмирает впервые и двигается, чтобы прижаться сильнее, уронить-потерять свою тяжёлую голову. Уткнуться куда-то в чужое плечо, приблизиться к оголённой шее, выдохнуть и провести змеиным напряжённым языком по коже.       Петя в ответ начинает дышать чуть быстрее, будто его сердце тоже наконец-то проснулось и завелось в гонке. Он поворачивает голову в сторону, чтобы открыть свою шею ещё сильнее — это ощущается как разрешение и как попытка сдаться, как согласие. Женя внутри себя очень радуется, оголяет свои зубы и тянется пальцами к горловине чужой футболки, чтобы оттянуть её немного вниз и попробовать на вкус остроту и соль Петиных ключиц.       Петя мыслит в этот момент о том, как Женя похож на гладиатора — у него в глазах иногда тоже мелькает какая-то скорбная трогательность, он сражается всегда, как в последний раз, перед страхом смерти. Гладиаторы бились на аренах ради награды или ради спасения, а Женя всегда сражается, потому что не хочет жить и не хочет чувствовать. Он — древний воин под ослепляющими лучами Рима, в некачественной броне, отливающей рыжей медью. Его всегда хочется пощадить, все его раны вылизать, но перед этим обязательно посмотреть, как он борется и как сильно человеку бывает больно.       — А поцелуи в губы тебе незнакомы? — Женя шипит это на ухо, когда отстраняется после оставленных укусов. У Пети шея быстро краснеет и покрывается расцветающими краской следами-засосами, Семененко хорошо понимает, что делает — он кусается и жжётся своим дыханием, он щекочет и кусает за мочку, берёт её в рот.       Петя издаёт какой-то сдавленный звук, что-то среднее между стоном от удовольствия и хрипом от удара. Он закрывает глаза и прижимается снова, подаётся вперёд своим бедром. В голове кружатся мысли о поцелуях, Петя даже не знает, почему люди до сих пор это делают, как они это придумали — прижиматься друг другу губами, любить языком. Может, это было лишь доисторическое голодное желание поглотить и сожрать друг друга. Петя морщится, выдыхает мучительно тяжело и всё ещё разрешает Жене продолжать это издевательство.       Мимо проезжает машина и на пару секунд ослепляет фарами, но остается лишь с упрямством и раздражением делать вид, что мир вокруг уже больше не существует. Женя немного щурится, но не отстраняется в сторону, а только замирает в миллиметрах от чужих губ и ждёт, когда Петя приблизится первым.       Петя всё понимает и отчего-то улыбается, у него снова лёгкое смущение сквозит и скачет мурашками и красивым румянцем. Он приближается, чтобы накрыть чужие губы своими, чуть смять Женину нижнюю в мягком соприкосновении. Женя медлит и изучает, он приоткрывает рот и без слов требует больше огня и напора. Петя сдаётся и мысленно падает.       Поцелуи выходят немного влажными и какими-то разъярёнными, с голодными стонами-выдохами. Люди обычно называют это страстью, но для Жени подобного как-то чертовски, омерзительно мало — соприкоснуться с Петей губами ещё недостаточно, нужно внутрь него пролезть и переплестись языками, корнями и пальцами.       У Пети глаза стекленеют и пропадают мысли, он уже не может себя остановить, хотя изначально и не пытался вовсе. Он прикасается снова, но на этот раз вновь только рукой, пока язык выводит что-то безумное в чужом рту, — пальцы двигаются по чужой груди и опускаются прямой линией вдоль пупка, ниже и ниже, прямиком к тазу, к прикосновениям, от которых Женя весь хочет сжаться и заскулить вслух.       — Если я тебе не нравлюсь… — шепчет Петя, когда отстраняется первым и его пальцы расстегивают чужую ширинку, — почему у тебя стоит?       Женя хочет засмеяться и провалиться под землю от этих слов.       — Заткнись, — только шипение в ответ и болезненное желание продолжить. Женя поддаётся вперёд бедрами, навстречу чужой руке, чтобы чувствовать и ощущать лучше это давление. Снова Петины руки, о боже, эта теплота вперемешку с силой, кусающие поцелуи, какие-то грубые движения и ужасные мысли. Петя такой демон в овечьей шкуре, вечно такой божественно-искренний — он сейчас издевается, потому что медлит своими идиотскими движениями, прикасается, но ещё сквозь ткань белья, очень медленно и выматывающе.       — Хороший мальчик, — Петя хвалит, когда видит это огненное нетерпение и безумие в чужих глазах. И Женю это добивает совершенно, ломает на самое дно. Он кусает себе губы и весь напрягается, будто тело — одна натянутая струна, пружина боли и пожирающего желания. Будто внутри всё плавится-плавится-плавится, как от лавы, очень медленно и до самых косточек. Женя краснеет, теряет дыхание, теряет своё глупенькое сердце — оно давно уже слишком громкое.       От голоса Пети и его гадкой, грязной похвалы хочется снова падать на колени и плакать и дрожать смеяться ненавидеть себя сжирать себя любить его плакать плакать от удовольствия и кричать.       — Тш-ш-ш-ш, не торопись, — Петя просит об этом шёпотом, пока Женя разгорается ещё больше.       Женя привык торопиться, потому что это проще всего, когда ты один, а ведь Женя — почти всегда один. Он вообще мало чувствует себя причастным к жизни человеком, люди часто просто проходят мимо, не ощущаются и не трогают, не цепляют. Жене нравятся рваные быстрые движения и нравится лишать себя воздуха, но ещё ему всё ещё очень стыдно в этом признаться даже себе самому. Но сейчас он выдыхает какой-то измученный стон и нервно ищет наощупь вторую Петину руку. Взять её и поднести к своей шее, заставить схватить, будто жалобно посмотреть в глаза.       Петя понимает и почему-то не сомневается, соглашается на эту новую игру. Это будто снова что-то про лезвия и про возможность смерти, только вместо удобной гарды рука сжимает худую, тонкую шею.       — А ты ненормальный, Женечка, — Петя говорит это с новой усмешкой, хотя у самого уже голова давно кружится и стоять на ногах тяжело. Одна рука на чужом члене, другая — на горле. Петя хочет смеяться с того, как всё вышло так глупо и так возмутительно хорошо.       Тот самый Женечка уже ничего не отвечает, а только сам весь мучается и теряется, у него руки давно уже дрожат и в животе комком крутится ярость и возбуждение. Он проводит пальцами по руке Пети на своей шее — тыльная сторона, сила, костяшки и вены. Женя просит сжать крепче, он просит себя придушить — да, сильнее и прямо сейчас, ведь уже давно всё равно.       Гуменник не сомневается и сжимает крепче, замечая, что Женя больше не может дышать. Это длится секунды — как краткое замирание, отказ от жизни, потеря себя. Дыхание — это всегда что-то очень про жизнь, а Жене больше почти-смерть нравится. Женя вообще обожает это крохотное словечко «почти», потому что это всегда очень про него. Почти друг, почти победитель в соревнованиях, почти достаточно, чтобы полюбить, но вполне подходит, чтобы грязно трахать. Всегда недостаточный, всегда не хватает сил, всегда — какой-то неправильный, незаслуживающий, чужой. Жене нравится, о да. Always an angel, never a god. Почти-почти. Произнесёшь это слово множество раз и почти потеряешь смысл.       А Женя теряет и смысл, и дыхание, и жизнь — но только почти. Тело резко вспоминает, что нуждается в кислороде, что дыхание и воздух — это такая вещь, которой вполне легко можно лишить. Петя будто почти пугается, но не убирает своих рук и не отстраняется, только смотрит на чужое побледневшее лицо, на губы и ищет в них жизнь.       Жене кажется, что всё темнеет перед глазами, а лицо Пети расплывается, на секунды всё становится тусклым, остаются только его глаза. Мир ощущается тихим, а чувства наоборот — сейчас острее любого ножа. Петя ослабляет свою хватку, кончиками пальцев находит на чужой шее пульсирующую сердцебиением точку. Удары быстрые и ровные, Женя смотрит совсем мутными глазами и улыбается.       — Такие вещи тебе нравятся, да? Безумец, — но Гуменник будто не осуждает, а даже радуется. Он убирает свою руку, водит указательным пальцем по Жениному кадыку, пока другая рука всё быстрее движется на чужом члене. Женя как обычно тихий и стоны у него немного сдавленные, с чуть приоткрытым ртом, ноги слегка подгибаются и стоять тяжело. Семененко хватается за чужие плечи, стараясь впиться в них своими короткими коготками.       Петя тоже улыбается и решает продолжить эту игру. Он заносит перед Женей свободную руку — открытая ладонь и череда жизненных линий, они разрезают воздух, и Петя наносит удар. Пощёчина по чужому лицу, немного слабая, но вполне достаточная, чтобы кожа приятно разгорелась, а Женя вскрикнул и весь сощурился.       Женя улыбается, смотрит Пете в глаза с каким-то безумием, а потом чуть поворачивает голову. Подставить вторую щёку — это ведь что-то очень христианское, Женя помнит какие-то строчки из Библии, ему это раньше, когда-то нравилось, но уже слишком давно, в другой жизни. В этой же жизни ему нравится, как щека пылает и как кожа краснеет от боли. Это ведь даже не просто боль, а просто лёгкий огонь, касание языков пламени. Петя — это огонь, это так горячо, это так ненормально.       — Пожалуйста, уничтожь меня.       Жене хочется одновременно быть и погибшим, и выжившим. Ему нужно оказаться и раненой птицей в чужих руках, которой нежно излечат каждый орган, выправят каждое пёрышко, — и быть задушенным, окровавленным, сломанным, быть кричащим и будто бы неживым. Оргазм — это тоже маленькая смерть, la petite mort, здесь ведь совершенно ничего лишнего. Секс и чужие руки удачно вписываются в систему, в собственные глупые механизмы (не)преодоления. Жене нужна боль, чтобы чувствовать себя мёртвым-живым, это хорошая сделка, здесь всё получается правильно.       И любить, и страдать от чужой руки, не спасать себя, быть исцеленным и быть уничтоженным.       Петя не из таких людей, он совсем не такой, он обычный, он правильный. Он сам сейчас открывает в себе что-то очень новое, что-то, о чём раньше даже не подозревал, не догадывался. Столько мрака в груди, страсть, садизм и влюблённость как осколки с патокой, перемешанные воедино, что-то очень сладкое и очень чудовищное.       Гуменник наносит вторую пощёчину, но больше не смеётся и не улыбается, а мажет сразу по горячим и красным щекам губами и нежными, ощутимыми поцелуями. Надолго дотронуться к коже, задержаться на пару секунд — у Жени такая мягкая, чистая кожа, Петя этого раньше не замечал, он об этом не думал. Сейчас же хочется причинять человеку-гладиатору боль и потом все горячие раны с него долго и томно слизывать.       Женя опускает голову, дрожит и сжимается, прядки волос падают ему на глаза. Петя правильно действует, он так сразу угадывает все болевые точки, эрогенные зоны и слабости, от этого очень трудно существовать и вообще не верится, что бывает подобное. У Пети очень сильная и уверенная хватка, быстрые движения в одинаковом и стабильном ритме, он не делает ничего неправильного и ничего лишнего — только доводит Женю всё сильнее, ближе и ближе к концу.       — Я сейчас… Чёрт, отпусти… Я не… — говорить тяжело и слова тонут в воздухе. Женя почему-то резко очень смещается, у него раскрасневшиеся щёки и лёгкие, но заметные судороги — с ним такое бывает редко, обычно оргазм это что-то более приземлённое, быстрое и простое. Сейчас же он вдруг очень пугается, стесняется и боится своей уязвимости. Но Петя настаивает и ускоряет темп, пока рот неминуемо атакует чужую шею, скачет и поднимается к уху, зубы кусаются и ранят мочку болью-наслаждением.       Для Жени всё заканчивается коротким и резким стоном, руками, сжимающими чужие плече ещё крепче, попыткой схватить, прижаться, сжаться и дрожать. Сперма в кулаке, Петя вытирает руку и улыбается, даёт на себя опереться.       — Тш-ш-ш-ш, молодец, всё в порядке, всё хорошо, — Петя успокаивает слишком приятным шёпотом, гладит по напряжённой спине.       Жене в этот момент очень хочется расплакаться, но не вслух, а так тихо, бесшумно, очень беспомощно. Он сдерживается и чувствует себя в этот момент каким-то ужасно грязным, плохим, отвратительным. С ним ведь правда что-то не так, кто вообще позволяет с собой нечто подобное вытворить вот так, как последней шлюхе, посреди трассы. Петя словно читает все эти мысли и видит переживания. Женя отстраняется, чтобы посмотреть в глаза и найти в них отторжение и презрение.       Но нежность в чужом взгляде пугает даже больше. Петя смотрит совсем спокойно, тепло и даже как-то влюблённо. Тянется за поцелуем в губы, целует тоже медленно, с большой и трепетной мягкостью. У Жени что-то щемит и саднит в груди, он к таким чувствам был не готов, почему Петя не отстраняется, не смотрит с ненавистью и не бьет больше своими сильными руками, не смеётся от того, какой Женя тихий, неловкий и слабый сейчас.       Семененко плавно опускается на колени, чтобы забрать на себя хоть немного инициативы. Эта поза вдруг больше не кажется полной власти, Петя зарывается пальцами в волосы, поправляет прядки, помогает Жене дрожащими руками расстегнуть пряжку ремня на джинсах.       Женя немного торопится и все движения снова ломанные и резкие. Пете многого и не требуется, он давно уже с трудом себя контролирует. Возбуждение даже болезненное, Женя помогает своими руками, языком и ртом, всё становится влажным и чуточку хлюпающим, много слюны. Жене снова неловко и безумно до одури двигаться по чужому члену, брать поглубже и отпускать, иногда поднимать взгляд вверх и видеть Петю таким расслабленным, чувствительно-чувствующим. Гуменник закрывает глаза, наклоняет назад голову, выдохи-стоны срываются изо рта, такие тихие, приглушённые, низким голосом. Жене нравится это чувствовать и нравится в этот момент доставлять удовольствие, все тяжёлые чувства забываются быстро и становится как-то очень расслабленно и легко.       Петя с болью сжимает чужие волосы в момент оргазма, напрягается и ненадолго теряет себя. Он тихий и аккуратный, не даёт себе кончить Жене в рот и уже не просит этого, только тянет Семененко поближе к себе, чтобы провести тёплыми пальцами по чужим мокрым губам и поцеловать снова.       У Жени колени немного болят и на шее остались отметины удушения, красные полосы, губы тоже давно искусанные до крови и волосы совсем растрепались в стороны. Голова пустая, мыслей в ней больше нет, почти нет — кроме мысли о том, что Петя тоже очень безумный, но просто у него получается лучше это скрывать.       Время, наверное, не такое медленное, как им двоим кажется, Женя сдерживает в себе слова о том, что всё это продлилось меньше двадцати минут, но будто бы целую вечность. Он садится назад в машину, прячет в бешеной неловкости взгляд и ищет в чужом бардачке салфетки или что-то на них похожее, чтобы себя привести в порядок.       Петя приземляется назад, на своё водительское, хлопает дверью автомобиля и включает зажигание. Женя пытается вспомнить, сколько машин проехало мимо за всё это время и сколько часов осталось до звона утреннего будильника. Может, уже глупо ложиться спать и вообще ехать куда-то домой, в его квартире от дома только одно название, он там мало проводит время, там его никогда и никто не ждёт.       — Не хочешь заехать ко мне домой? — Женя говорит это как-то нервно, с тревогой и со смущённым волнением. От собственной глупости становится неловко ещё сильнее, потому что, наверное, стоило позвать к себе раньше, чем произошедшее недоразумение началось.       Петя посмеивается немного, но совершенно беззлобно. А потом соглашается, включает назад свой кричащий метал в старенькой магнитоле и заводит мотор.       Ночь складывается из долгой дороги по городским улицам, яркости вывесок магазинов, бьющих светом в глаза, из пустого чувства в груди и немого сердца, которое у Жени просит больше не боли, а, может быть, даже любви и нежности. Но он в этом себе не признается. Петя стучит пальцами по рулю на каждом светофоре, подпевает своим глупым немецким песням и улыбается с характерной трагической добротой, с теплом. Будто грязи, боли и удушения никогда уже не случалось.