Для этой звезды

Лже-Моргот пошевелился на троне, и его фигура, казалось, еще сильнее разрослась в удушливой полутьме зала. На его губах снова зазмеилась та самая будничная, леденящая душу усмешка человека, который полностью лишен каких-либо понятий о чести. В его глазах отражалось лишь циничное, расчетливое желание окончательно и бесповоротно растоптать гордость древнего королевского рода. — Ничего особенного, — ровно и обыденно произнес Владыка Ангабанда, словно диктовал самый простой хозяйственный указ. — Ты отдашься сейчас сотне моих орков. Сам будешь глотать и сам насаживаться, они тебя даже пальцем не тронут. А когда Финьо притащат сюда, ты сделаешь это с ним — тоже отдашься уже ему. Слова эти упали на гранитные плиты зала с тяжелым, грязным шлепком. Под сводами воцарилась мертвая, звенящая тишина, в которой, казалось, задохнулся сам воздух подземелий. Майтимо застыл, распластавшись на полу, и на мгновение ему показалось, что он оглох или сошел с ума. Разум эльфийского принца, воспитанного в чистоте и высоком благородстве Амана, просто отказывался воспринимать услышанное. Он ожидал чего угодно — раскаленного железа, вечного рабства, требования отречься от Клятвы или проклясть отца. Но эта бездонная, извращенная низость сокрушила его сильнее удара огненным бичом. — Что?.. — этот звук едва вырвался из его пересохшего горла, превратившись в жалкий, задушенный хрип. Нельяфинвэ медленно поднял голову, всматриваясь в скрытые тенью глаза Врага на троне, надеясь увидеть там хотя бы тень безумия. Но Моринготто смотрел на него абсолютно спокойно, с холодной деловитостью садиста, который точно знал, как превратить легендарного героя в пустое, растоптанное существо. Грязь, позор и унижение, которые предлагались в качестве платы, не имели ничего общего с великими трагедиями Арды — это была чистая, незамутненная издевка над самой сутью первородных. Майтимо судорожно вздохнул, его тело било мелкой, непрекращающейся дрожью, железные кандалы зловеще звенели о камень. Перед его глазами пронеслись образы: сначала сотня смердящих, улюлюкающих тварей, перед которыми он должен будет сам, добровольно преклонить колени, а затем — Финдекано, его чистый, отважный Финьо, которого притащат в этот ад только ради того, чтобы осквернить их дружбу и любовь на глазах у торжествующего Врага. Саурон, затаившийся в густой тени за одной из массивных базальтовых колонн, едва заметно подался вперед. Его янтарные глаза хищно сузились, а на бледных губах заиграла улыбка подлинного, глубокого восхищения. Майа, искушенный в тонких интригах и обмане, сейчас мысленно рукоплескал своему господину. Это было шедеврально. Прежний Мелькор в ярости просто сломал бы принцу кости или вздернул на скалу, сотворив из него мученика, чье имя вдохновляло бы нолдор на подвиги. Но этот новый план... он уничтожал саму основу эльфийской души. Чужая гордость, чистота и благородство не просто ломались — они топились в нечистотах, превращаясь в прах. Саурон чувствовал, как от этой изощренной низости по залу разливается сладкий, пьянящий вкус абсолютной победы. А на полу, прямо перед возвышением, Майтимо медленно опускался всё ниже, пока окончательно не прижался лбом к ледяному, грязному граниту. Его длинные рыжие волосы разметались по каменным плитам, смешиваясь с черной пылью Ангабанда. Крупная, судорожная дрожь колотила всё его крупное тело, так что кандалы на руках и ногах беспрестанно, мелко звенели, заполняя зал жутким, лихорадочным шумом. Рыжеволосый принц чувствовал, как внутри него с треском рушится мир. Перед глазами стоял Финдекано — его светлый, смеющийся Финьо, замерзающий на торосах Хелькараксэ под черной тенью паучьих лап. Цена была названа. Грязная, извращенная, лишающая его даже права умереть эльфом. Если он откажется, Финдекано погибнет в страшных муках, безвозвратно и навсегда, а сам Нельо навсегда проклянет сам себя за то, что не спас друга, хотя мог. Если согласится — он сам, своими руками, убьет в себе всё то, ради чего стоило жить, и осквернит того, кого любил больше жизни. — Я... — голос Майтимо прозвучал так тихо, что Саурон в своей тени затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Принц нолдор судорожно глотнул воздух, чувствуя, как по щекам текут горячие, унизительные слезы. Он попытался приподняться, но руки подогнулись, и он снова упал на грудь. Вся его гордость, вся спесь Перворожденных, бросивших вызов стихиям, сейчас вытекала из него вместе с этими слезами. — Я сделаю это, — наконец выдохнул он, и этот шепот показался громче грозового раската. — Приведи... приведи сотню. Только пусть твои твари вытащат Финдекано. Пусть он будет жив. Моринготто на троне даже не шелохнулся, лишь его усмешка стала чуть шире. Он медленно поднял руку и сделал едва заметный щелчок пальцами, давая знак ждущим за дверями. Двери зала отворились, и внутрь потянулась серая, зловонная вереница. Сотня орков, отобранных из самых низов ангабандских подземелий — приземистых, кривоногих, пахнущих сырым мехом и тухлым жиром — беззвучно заполняла пространство вокруг коленопреклоненного эльфа. По приказу Владыки они не скалились и не улюлюкали. Они молча ложились на спину прямо на холодные гранитные плиты, раскинув мускулистые грязные лапы. И из паха каждой приспустившей свое вонючее тряптье твари, поднимались кривоватые, уродливые отростки плоти, нацеленные в темный свод потолка. Маэдрос стоял посреди этого живого ковра из врагов, и цепи на его теле казались теперь самой легкой ношей. Из уст Моргота не прозвучало больше ни одного приказа, но тишина давила сильнее любых окриков. Условие звенело в ушах набатом: орки не прикоснутся к нему. Они не схватят его за волосы, не прижмут силой к полу. Вся тяжесть, весь позор этого деяния ложились исключительно на его собственную волю. Все САМ. Нельяфинвэ, дитя Амана, чьи руки помнили прикосновения к благородным шелкам и рукоятям лучших мечей нолдор, медленно опустился на колени. Его тело сковал ледяной, парализующий ужас, но перед глазами упрямо стояло замерзающее лицо Фингона. Сделав глубокий, судорожный вздох, от которого в легкие забилась вонь орочьего пота, Майтимо пополз вперед по камням. Он приблизился к первому лежащему уроду. Тот даже не шевельнулся, лишь желтые звериные глаза тупо уставились на эльфийского витязя. Майтимо зажмурился так сильно, что под веками поплыли багровые круги, и, преодолевая рвотный спазм, сам потянулся губами к первому склизкому, горячему наросту. В горле заклокотала желчь, но он заставил себя сглотнуть. Закончив, он, шатаясь и звеня кандалами, поднялся на колени. Тяжелая цепь между лодыжками мешала, но он сам перешагнул через массивные бедра орка, расставил ноги и медленно, сантиметр за сантиметром, начал опускаться вниз, самостоятельно насаживаясь всем своим весом на торчащую к потолку плоть. Из его груди вырвался глухой, задушенный стон боли и окончательного, бесповоротного крушения его эльфийского духа. Если прикасаться губами к скверне было невыносимо мерзко, содрогаясь от подступающей к горлу тошноты и вкуса чужой липкой плоти, то второй способ принес с собой чистую, разрывающую физическую муку. Тело Перворожденного, не знавшее подобного насилия, не было создано для этого уродства, но Майтимо был вынужден делать всё абсолютно сам. Он переползал от одной распластанной на камнях твари к другой, звеня кандалами и оставляя на гранитном полу следы собственных ободранных коленей. Всякий раз, когда он опускал бедра на очередной торчащий к потолку отростой и медленно, всем весом опускался вниз, его измученное тело пронзала жгучая, острая боль. Растягиваемая, рвущаяся плоть горела живым огнем, отдаваясь судорогами в пояснице. Из его горла то и дело вырывался тихий, прерывистый плач, больше похожий на хрип смертельно раненного зверя. Самое страшное заключалось в том, что орки действительно не двигались. Они лежали неподвижно, как бездушные бревна, предоставляя эльфийскому принцу самостоятельно проделывать всю эту чудовищную работу. Не было насильника, которого можно было бы ненавидеть, не было внешней силы, на которую можно было бы списать этот позор. Нельяфинвэ сам, по собственной воле, шаг за шагом вбивал себя в это грязное месиво. Он задыхался от вони, сознание плыло от боли и шока, но образ Финдекано, погибающего среди ледяных торосов, упрямо вел его вперед сквозь это бесчестье. Он просто не мог остановиться, понимая, что цена жизни его Финьо — это его собственное, добровольное и полное уничтожение. * * * Летучие мыши - вестницы со своей задачей справились безупречно. Когда черная стая с писком обрушилась на авангард нолдор посреди бескрайних торосов Хелькараксэ, эльфы даже не успели обнажить мечи. Над головой Финдекано сгустилось едва заметное серое облако, и принц рухнул на лед, мгновенно погрузившись в глубокое беспамятство. Его подхватили когтистые лапы крылатых тварей и унесли на юг-восток, в то время как позади, в ледяных разломах, уже разворачивался безнадежный, кровавый кошмар: остатки войска Нолофинвэ приняли свой первый и последний бой с выползшей из темноты Унголиант. * * * Финдекано лежал на широком ложе в уединенных покоях Ангабанда. Его бледное лицо казалось спокойным, словно он всё еще спал в своих покоях в Тирионе, а длинные темные косы, в которые были вплетены золотые ленты, аккуратно покоились на темных простынях. Саурон лично наклонился над спящим эльфом и аккуратно влил ему в приоткрытые губы еще несколько капель вязкого, темного отвара, чтобы продлить это беспамятство. Гортхаур удовлетворенно выпрямился, услышав, как дыхание пленника стало еще более ровным и глубоким. В этот момент тяжелая дверь покоев отворилась, и двое орков втащили Майтимо. После пережитого в тронном зале его наскоро облили несколькими ведрами ледяной воды, смыв следы орочьего семени и крови, но тело Нельо всё еще мелко дрожало, а на запястьях и лодыжках продолжали звенеть кандалы. Его бледная кожа казалась мертвенно-белой, а в глазах застыло выражение полного, отрешенного оцепенения. Саурон медленно повернулся к вошедшему, и на его лице отразилось леденящее душу, нарочитое дружелюбие. Он подошел к Маэдросу почти вплотную, обдав его тонким ароматом благовоний, который тщетно пытался скрыть запах серы и подземной сырости. — Это милость нашего Владыки, Майтимо, — тихим, вкрадчивым шепотом произнес Саурон, указывая изящным движением руки на спящего на кровати друга. — Твой Финьо жив и невредим, как видишь. На нем нет ни единой царапины. И он будет спать дальше, не зная ни горя, ни боли, пока ты продолжаешь исправно платить. Наместник отступил на шаг назад, давая Нельяфинвэ возможность подойти ближе к ложу, и добавил, заглядывая прямо в пустые, выплаканные глаза рыжеволосого принца: — Разбуди его плоть своими губами, а затем отдашь и вторую часть платы. Чтобы всё было исполнено, пока его копье крепко. Владыка ждет завершения договора. Действуй. Сам. Саурон бесшумно отошел к стене, скрестив руки на груди и приготовившись наблюдать. Мысль о том, что Финьо спит и никогда не узнает о произошедшем, ворвалась в измученный разум Майтимо спасительной, ослепительной вспышкой надежды. Это действительно казалась невероятной, величайшей милостью со стороны Владыки Ангабанда. В душе старшего сына Феанаро больше не осталось места для колебаний — наоборот, им овладела лихорадочная, отчаянная спешка. Он должен был успеть сделать всё, пока его верный Финьо пребывает в плену этого колдовского забытья, сделать так, чтобы друг навсегда остался в неведении о той бездонной мерзости, куда Майтимо пришлось пасть ради его спасения. Не теряя ни секунды, звеня кандалами, Майтимо опустился на край широкого ложа. Одеяло было сброшено. Он наклонился над неподвижным телом Финдекано и коснулся губами его плоти. В отличие от недавнего кошмара в тронном зале, здесь не было того удушливого, рвотного запаха орочьего пота и скверны. Это была чистое тело его названого брата, и сознание Майтимо на мгновение уцепилось за это ощущение, как за осколок утраченного прошлого. Под действием его торопливых губ плоть спящего принца быстро отозвалась, наливаясь тяжелой силой. Понимая, что время дорого, Майтимо резко выпрямился. Перешагнув через лежащего друга, он уселся верхом на его бедра. Осторожно, направляя руками крепкое копье Финдекано, он начал медленно опускаться вниз. Ощущения были совсем иными, нежели с орками, в этом не было прежнего нестерпимого отвращения, но истерзанное, разорванное сотней тварей тело отозвалось новой волной лютой, пронзительной муки. Каждое движение внутри приносило ужасную боль, заставляя Нельо судорожно хватать ртом воздух и до крови кусать собственные губы, чтобы не вскрикнуть и не нарушить чужой сон. Он упрямо продолжал двигаться, ускоряя темп, стремясь лишь к одному — поскорее завершить эту страшную плату. Движения становились всё более лихорадочными, приближая неизбежный финал. Но именно в тот самый момент, когда плоть Финьо содрогнулась от мощной, неудержимой разрядки, колдовское зелье Саурона ослабило свою хватку. Финдекано резко, широко открыл глаза. Сонный туман мгновенно улетучился, уступив место полнейшему, звенящему осознанию реальности. И первое, что увидел принц нолдор, придя в себя — это полумрак чужого, зловещего чертога и сидящего прямо на его бедрах Майтимо. Сын Феанаро был абсолютно наг, скован тяжелыми ангабандскими цепями, а в его широко распахнутых глазах застыл дикий, затравленный и совершенно отчаянный ужас пойманного в ловушку зверя. Саурон, застывший в углу покоев у самой двери, тихо и победоносно рассмеялся. Этот негромкий, шипящий звук разорвал тишину комнаты, подобно змеиному свисту. Повелитель лжи был искренне восхищен тем, как безупречно сработал замысел его господина: пробуждение Финдекано именно в эту секунду не было ошибкой, это был тонкий, хирургически точный расчет. Вся надежда Майтимо на спасительную тайну рухнула в одно мгновение, превращая его жертву в окончательный, не смываемый ничем позор прямо на глазах у того, ради кого этот позор принимался. Финьо лежал неподвижно, ощущая, как внутри него еще угасают отголоски непроизвольной физической разрядки, а на животе и бедрах остывает липкая влага. Его взгляд, сначала затуманенный сонной травой, стремительно становился ясными и зрячими. Он смотрел вверх, на сидящего на нем рыжеволосого друга, на тяжелые железные кольца кандалов, впившиеся в бледные запястья Майтимо, на полосы запекшейся крови на его коленях. — Нельо... — голос Фингона прозвучал слабо, сипло, но в нем не было гнева, а лишь бездонное, леденящее душу непонимание. — Что это?.. Где мы? Что ты делаешь? Он попытался приподняться, опереться на локти, но слабость после яда всё еще сковывала мышцы. Его глаза метались по лицу Майтимо, пытаясь отыскать в этих безумных, полных слез глазах хоть какое-то объяснение происходящему кошмару. Картина была слишком дикой, слишком уродливой для того, кто еще вчера вел полки нолдор под сиянием звезд Амана. Майтимо не ответил. Из его груди вырвался короткий, удушливый всхлип. Он замер в той же позе, не в силах даже соскочить с бедер друга, словно тяжесть ангабандского железа навечно приковала его к этому ложу позора. Саурон медленно сделал шаг вперед из угла покоев, и блеклый свет масляного светильника озарил его красивое, но совершенно мертвое лицо. На его губах играла тонкая, торжествующая усмешка, в которой сквозило глубокое удовлетворение от безупречно разыгранной драмы. Он обвел взглядом застывших на ложе принцев нолдор, смакуя каждую секунду их оглушительного, немого отчаяния. — Какая трогательная картина, — тихо, сочащимся ядом голосом произнес наместник Ангабанда. — Великие витязи Валинора наконец-то воссоединились в чертогах Севера. Он повернул голову к застывшим у дверей оркам и небрежно кивнул им на скованного Майтимо, который всё еще не находил в себе сил сдвинуться с места под пристальным, шокированным взглядом Финдекано. — Сковать их вместе, — лениво приказал Саурон, и его глаза хищно блеснули в полумраке. — Одной цепью. С глазу на глаз. Чтобы ни один не мог отвернуться или сделать шаг назад. Тяжелые орки с готовностью шагнули к кровати, волоча за собой новые кольца черного ангабандского железа. Грохот цепей отозвался глухим гулом в каменных стенах покоев. Майтимо даже не вздрогнул, когда грубые когтистые лапы стащили его с бедер друга и швырнули на матрас рядом, намертво приковывая его запястья к запястьям Фингона, а лодыжки стягивая короткими, жесткими звеньями. Фингон, всё еще слабый от яда, испуганно дернулся, когда холодный металл защелкнулся на его собственной коже, но сделать ничего не мог. Теперь они лежали лицом к лицу, дыша в губы друг другу, связанные единой, неразрывной нитью позора. Саурон подошел к самому краю ложа, наклонился над ними и заглянул прямо в пустые, выплаканные глаза рыжеволосого принца. — Ты не убежишь от вопросов друга, Нельо, — вкрадчиво прошептал он, и в его голосе прозвучал приговор, который был страшнее любых раскаленных клещей. — Тебе придется рассказать ему абсолютно всё. Каждую деталь твоей платы. С самого начала, прямо с тронного зала. Расскажи ему, Нельяфинвэ, как сильно ты его любишь. С этими словами наместник круто повернулся на каблуках и бесшумно вышел из покоев, уводя за собой стражу. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, оставив двух эльфов в звенящей тишине подземелья, наедине с правдой, которая должна была окончательно убить их души. Воцарилась душная, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, рваным дыханием Майтимо. Короткая цепь между их запястьями натянулась, передавая малейшую дрожь одного тела другому. Финдекано лежал неподвижно, чувствуя, как холодное железо Ангбанда врезается в его руку. Он не отводил взгляда от лица названого брата, чьи рыжие волосы разметались по простыне, а губы были искусаны до крови. — Нельо, посмотри на меня, — негромко, но с трудом сдерживая дрожь в голосе, попросил Фингон. — Умоляю тебя, скажи хоть слово. Тот демон... Саурон. Что он имел в виду? Где мой отец, где наше войско? Мы ведь только что были на льдах... Майтимо судорожно дернул головой, пытаясь отвернуться, зарыться лицом в подушки, чтобы спрятаться от этого чистого, любящего взгляда, который сейчас ранил его сильнее любого орочьего клинка. Но цепь коротко звякнула, удерживая его на месте. Из его груди вырвался глухой, удушливый всхлип. — Финьо, лучше убей меня... — хрипло, едва слышно выдавил из себя Маэдрос, и крупные слезы хлынули из его глаз, смывая дорожки копоти на щеках. — Если бы ты мог... если бы у тебя был нож, перережь мне горло прямо сейчас. Я не должен был позволить тебе проснуться. Ты не должен был этого видеть. Финдекано приподнялся на локте, насколько позволяли скованные руки, и его глаза расширились от подступающего ужаса. Он начал осознавать, что произошедшее на этой кровати несколько минут назад не было безумным порывом или насилием со стороны друга. Это было чем-то гораздо более страшным. — Ты... ты сделал это добровольно? — прошептал Фингон, и его голос сорвался на хрип. — Ради чего, Нельо? Что случилось на побережье? Майтимо закрыл глаза, чувствуя, как внутри него окончательно умирает всё то, что когда-то делало его гордым принцем нолдор. Отступать было некуда. Слова Саурона звенели в ушах, и тайна, которая должна была спасти Финдекано от боли, теперь превратилась в его личную казнь. — Кораблей больше нет, Финьо, — заговорил Майтимо мертвым, лишенным каких-либо эмоций голосом, уставившись в темный свод потолка. — Балроги сожгли их с воздуха, прямо в море. Всех, кто выплыл безоружным, орки взяли на берегу. Мой отец, мои братья, наши воины — все в казематах Ангбанда. А Враг... Враг узнал, что твой отец идет через Хелькараксэ. Он отправил летучих мышей с Сильмариллами на север, чтобы приманить Унголиант. Ту самую Паучиху, Финьо. Она ползет навстречу вашему войску. Фингон замер, его лицо побледнело до цвета ледяных торосов, которые он так упрямо преодолевал. — Мой отец... Аредэль... — выдохнул он. — Они... — Вестницы Врага усыпили тебя и вытащили со льдов, — перебил его Майтимо, и из его глаз снова покатились слезы. — Враг согласился спасти только тебя одного. Но он потребовал плату. Страшную цену, Финьо. Чтобы я сам... своим телом заплатил за твою жизнь. Финдекано почувствовал, как к горлу подступает ледяной ком. Он вспомнил липкую влагу на своих бедрах и то, в каком положении застал друга в момент пробуждения. — Сначала... сначала была сотня его орков в тронном зале, — Майтимо задрожал так сильно, что цепь между ними бешено зазвенела. — Они просто лежали, Финьо. Они не трогали меня пальцем. Я должен был всё делать сам. Сам касаться их губами... сам садиться на них. Сто раз. Один за другим. Пока мое тело не превратилось в разорванное, кровавое месиво. А потом... потом меня отмыли и привели сюда. Чтобы я разбудил тебя и сделал то же самое с тобой. Пока ты спишь. Финдекано слушал этот страшный, монотонный рассказ, и мир вокруг него рушился, погребая под обломками все идеалы Амана. Он смотрел на Маэдроса — своего гордого, прекрасного Маэтимо, который ради него добровольно спустился в самые нечистоты Ангбанда, растоптав свою эльфийскую суть и честь. Великая дружба, которой они гордились, теперь была навсегда омыта орочьей скверной и кровью. — О, Эру... — Финьо резко подался вперед, несмотря на звякнувшее железо, и крепко прижал скованные руки к груди Майтимо, утыкаясь лбом в его плечо. — Нельо... что же ты наделал... Зачем? Лучше бы я погиб там, на льдах, вместе с отцом! Зачем мне жизнь, купленная такой ценой?! Майтимо прошептал: — Потому что ОНА жрет фэар, не только плоть, но и суть. Я не смог допустить что тебя не будет больше никогда и нигде... — и тихо, надрывно заплакал, чувствуя, как его верный Финьо содрогается от рыданий на его груди, и понимая, что их общая мука теперь продлится целую вечность, и ни один из них больше никогда не сможет стать прежним. А потом слезы застыли в глазах Майтимо, и мертвенная бледность, хлынувшая к лицу, сделала его похожим на погребальное изваяние. Он резко повернул голову к Финдекано, и в его взгляде, где только что царило сплошное горе, вспыхнула новая, еще более пронзительная вспышка осознания. Цепь между их запястьями натянулась с коротким, испуганным звоном. — Финьо... — прошептал Нельяфинвэ, и его губы задрожали от подступившего к самому горлу ужаса. — Я... я привел тебя в ловушку. Я спас тебя от Паучихи... но ЕМУ я сам отдал тебя в руки. Финдекано поднял голову с его груди, всматриваясь в искаженное лицо названого брата. В его темных глазах, еще мокрых от слез, отразилось тревожное ожидание. — О чем ты, Нельо? — тихо спросил он, пытаясь удержать скованную руку друга. — Что еще он задумал? Майтимо судорожно глотнул сухой воздух, чувствуя, как стены ангабандских покоев словно сжимаются вокруг них, лишая возможности дышать. Мысли в его голове, до этого парализованные перенесенным унижением, теперь выстраивались в жуткую, безупречную картину общего финала, который приготовил для них расчетливый Враг. — Нас... моего отца, моих братьев и меня... он сказал, он отдаст нас Ольвэ, — быстро, глотая слова, заговорил Нельяфинвэ, и его кандалы лихорадочно застучали по деревянной раме ложа. — Он смеялся, что это будет его «дар» королю тэлери. Жест доброй воли. Извинение за то, что балроги сожгли угнанные нами в Альквалондэ лебединые корабли. Он отправит нас в Гавани скованными, голыми, растоптанными... на расправу тем, кого мы там убивали. Финдекано застыл, осознавая масштаб позора, который ждал дом Феанаро. Это была не просто казнь, это было вечное, несмываемое клеймо для всего их рода. Но Майтимо смотрел на него с еще большим, почти безумным страхом. Рыжеволосый принц потянулся вперед настолько, насколько позволяло железо, и заглянул Финьо прямо в зрачки. — Но ты... — голос Майтимо сорвался на отчаянный, звенящий крик. — Ты ведь не участвовал в Резне в Гаванях! Твой отец не давал Клятвы! Вы пришли к Лосгару позже, когда корабли уже горели! Враг вытащил тебя со льдов Хелькараксэ... Но что он сделает с тобой, Финьо? Зачем ты ему? Если меня он отдаст Ольвэ, то что он может захотеть от тебя?! Финдекано побледнел еще сильнее, так что его лицо в полумраке ангабандских покоев стало неотличимо от белого мрамора валинорских дворцов. Взгляд его темных глаз, устремленный на Майтимо, сделался тяжелым, взрослым и пугающе решительным. Он медленно перевел дыхание, чувствуя, как внутри него, вопреки пережитому шоку и слабости от яда, разгорается то самое упрямое пламя нолдор, которое заставило его пойти через ледяную пустыню. — Если он вынудил тебя выкупить мою жизнь столь страшной ценой, — тихо, но с железной отчетливостью произнес Фингон, и его кандалы на мгновение замерли, перестав звенеть, — какую цену он назначит мне за твою? Майтимо затаил дыхание, всматриваясь в лицо друга. — Финьо, нет... — сорвалось с его искусанных губ. — Ты не должен даже думать об этом. Ты не знаешь, на что способен Враг. — А я ведь не отступлюсь, Нельо, — перебил его Финдекано, и на его бледных губах появилась слабая, горькая, но абсолютно твердая улыбка. — Ты отдал за меня свою честь, свое тело, уничтожил себя в этой грязи только ради того, чтобы я дышал. Ты думаешь, после этого я позволю им просто упаковать тебя и отправить Ольвэ на расправу? Если этот Враг играет с нами в торговлю, я приму его правила. Я пойду к его трону. И я спрошу, чего он хочет от меня, чтобы отпустить тебя. Чего бы это ни стоило. Каких бы нечистот он ни потребовал. Майтимо судорожно дернулся, натягивая связывающую их цепь. Из его груди вырвался почти безумный, умоляющий стон. Он понял, что ловушка Моринготто оказалась еще глубже, чем виделось из тронного зала. Враг свил из их верности, любви и благородства идеальную, бесконечную петлю, в которой они теперь душили друг друга сами, добровольно бросаясь в осквернение ради спасения близкого. — Ты не сделаешь этого, Финдекано! — взмолился Майтимо, впервые назвав друга полным именем и пытаясь прижаться своим лбом к его лбу. — Не смей! Если ты сделаешь это, моя жертва потеряет всякий смысл! Я ползал перед его орками, чтобы ты остался чистым! Чтобы хоть кто-то из нас остался прежним! — Чистым? — Фингон горько усмехнулся, и в его глазах блеснули слезы. — Здесь больше нет чистоты, Нельо. Мы в Ангбанде. И мы скованы вместе. Если ты спустился в этот ад ради меня, я спущусь еще глубже, чтобы вытащить тебя. Или чтобы остаться там вместе с тобой. Они застыли, тяжело дыша в губы друг другу, соединенные короткой железной цепью на грязном ложе. Два принца нолдор, готовые соревноваться в самопожертвовании перед лицом циничного разума, который только и ждал, когда они сами принесут ему свои души на блюдечке.