Для этой звезды

Черная стая летучих мышей вернулась в Ангабанд, неся на своих крыльях запах ледяной смерти и гнилой паутины. Замысел лже-Моргота исполнился с пугающей, безупречной точностью: Унголиант, ведомая сиянием Сильмариллов, обрушилась на войско Второго Дома посреди бескрайних торосов. В этой безнадежной, кровавой бойне под ледяным небом Хелькараксэ не осталось никого. Гордые витязи нолдор, женщины и дети — все были сожраны или раздавлены огромными членистыми лапами Твари. Но Нолофинвэ, верный своему упрямству, держался до последнего. Он лежал один среди бескрайней белизны, израненный, источающий светлую эльфийскую кровь, которая быстро застывала на морозе. Великий владыка медленно, дюйм за дюймом, вмерзал в вековой лед Хелкараксэ, не в силах умереть. Тяжелые дубовые двери тронного зала со скрежетом отворились. Орки грубо втащили Феанаро, чьи цепи с погребальным звоном потянулись по каменным плитам. Создатель Сильмариллов выглядел еще более иссохшим и серым; его глаза, казалось, выгорели изнутри от непрекращающегося отчаяния. Его толкнули ниц у подножия возвышения. Лже-Моргот лениво шевельнул рукой. Прямо в воздухе перед распластанным королем соткалось темное колдовское марево — видение из далеких северных широт. Феанаро, вздрогнув, поднял голову и замер. В черном зеркале чар он увидел своего сводного брата. Нолофинвэ лежал на боку, его доспехи были разбиты лапами Унголиант, а пальцы судорожно скребли лед, пока мороз сковывал его тело. И в этом вмерзании не было спасительного исхода души — эльфийский владыка дышал, его грудь едва заметно вздымалась, а в глазах стояла нескончаемая мука. Владыка Ангабанда наклонился вперед, опираясь тяжелыми локтями на колени. Его голос, лишенный Мелькоровой ярости, прозвучал ровно, с леденящей душу практичностью. — Так что же? — негромко спросил Моргот, указывая огромным обожженным пальцем на замерзающую фигуру в тумане. — Что скажешь ты отцу твоему, встретив его в серых залах после казни у Ольвэ? Финвэ ведь спросит: «Где брат твой, где вторая часть моего сердца, что принадлежало всем вам?» Он долго будет там умирать, Феанаро. Я применил чары, что удерживают его дух в этом истерзанном теле. Хелкараксэ не отпустит его в Мандос раньше тебя. Вы прибудете к отцу одновременно. Феанаро смотрел на умирающего брата, и его лицо судорожно дернулось. Брат, которого он ненавидел, теперь умирал мучительной смертью... в немалой степени и по его, Феанаро, вине. И Финвэ, их общий отец, из-за смерти которого Феанаро поднял бунт, действительно спросит с него за гибель брата. Из груди Феанаро вырвался жуткий, клокочущий звук — то ли хрип, то ли безумный смех бессилия. Он рванулся вперед, так что кандалы намертво впились в его израненное мясо, и закинул голову, глядя прямо в темные глазницы Врага. — Ты... ты перековал саму судьбу, Бауглир! — исступленно закричал Феанаро, и его сорванный голос задрожал под высокими сводами зала. — Слышишь меня, вор?! Ты победил без единого честного клинка! Мой отец... мой бедный отец проклянет мое имя в залах Мандоса, когда узнает, во что превратилась моя Клятва! Он тяжело, со свистом задышал, роняя кровь с прокушенных губ на гранитные плиты. Глаза его расширились от безумного, удушающего озарения. — Забирай всё! — хрипел создатель Сильмариллов, простирая скованные руки к чудовищной фигуре. — Разобьют они Камни или оставят тебе — мне плевать! Убей меня здесь, разорви моими же цепями, делай со мной что хочешь! Но сними с него эти чары! Дай ему уйти к отцу, наконец, не мучай его! Ты уничтожил мой дом, Мелькор... Ты выжег нас дотла. Чего еще ты хочешь от меня, Враг?! Говори! арт к этому моменту https://cdn.phototourl.com/free/2026-06-24-ce8b1f19-14a9-4a52-aa63-a36e1753e9c0.jpg Моргот не ответил на исступленный крик эльфийского короля. Он лишь едва заметно шевельнул забинтованными пальцами, и темное колдовское марево перед Феанаро заколыхалось, послушно меняя очертания. Ледяные просторы Хелкараксэ, где вмерзал в торосы Нолофинвэ, растаяли, уступая место душным, погруженным в полумрак подземельям Ангабанда. Феанаро, оцепенев, уставился в темное зеркало магии. Он увидел своего старшего, любимого сына. Майтимо стоял один на коленях перед исполинским троном, исцарапанный, грязный, и со слезами на глазах умолял Врага спасти Финдекано от окончательной гибели в паучьей утробе. Он соглашался на любые условия. Затем видение изменилось. Феанаро увидел, как в зал потянулась зловонная, серая вереница из сотни орков. Твари молча ложились на спину, выставляя к потолку свои отростки, а Нельо... Нельо, звеня цепями, был с ними. Сам. Никто не касался его ни пальцем. Он сам прикасался к ним губами, сам перешагивал через их бедра и со стоном боли всем весом опускался вниз, самостоятельно насаживаясь на чужую плоть ради жизни друга. Создатель Сильмариллов смотрел на это, и его дыхание перехватило, а к горлу подступила тяжелая, удушливая тошнота. Но чары безжалостно сменили картину. Теперь в тумане показались уединенные покои. На широком ложе неподвижно спал Финдекано, а над ним склонился Майтимо. Рыжеволосый принц торопился, лихорадочно звеня кандалами. Он делал всё сам, пока друг пребывал в забытьи — будил его плоть губами, а затем садился верхом, содрогаясь от ужасной боли в разорванном орками теле, но упрямо продолжая двигаться, лишь бы успеть, пока Финьо спит и ничего не знает. В самый пик этого действа, когда движения Маэдроса стали совсем отчаянными, Моргот резко взмахнул рукой, и колдовское марево мгновенно рассеялось, растаяв в воздухе серой дымкой. Дальше он ничего не показал. Феанаро остался сидеть на полу в звенящей, мертвой тишине огромного зала. Удары, которые Враг наносил один за другим, полностью выжгли его изнутри. Клятва, Сильмариллы, месть за отца — всё это теперь было густо измазано орочьей скверной и невыносимым, лишающим разума стыдом. Его первенец, его прекрасный рыжеволосый витязь, добровольно уничтожил свою эльфийскую суть в нечистотах Ангабанда ради спасения сына Нолофинвэ. — Нет... о, Эру, нет... Майтимо... — этот звук больше не был криком, он вырвался из груди Феанаро сухим, мертвым хрипом. Он упал лицом на каменные плиты, судорожно сжимая кандалами собственную голову, словно пытаясь раздавить череп и развидеть то, что ему только что продемонстрировали. Его плечи судорожно вздымались, железные цепи звенели о гранит. Вся его гордость, вся пламенная ярость, поднявшая эльфов на бунт против богов, окончательно захлебнулась в зловонном, беспросветном омуте позора. Враг переиграл их полностью, вынудив его сына принести в жертву свою честь и свой дух. Лже-Моргот слегка наклонился над подлокотником, подперев подбородок огромной обожженной ладонью. Из-под черной короны на содрогающегося эльфийского короля уставился ехидный, проницательный взгляд человека, который искренне наслаждался тем, как трещит по швам великий и пафосный миф Перворожденных. — Ну, ты тоже мог бы выкупить брата, — вкрадчиво, с ядовитой усмешкой подсказал Владыка Ангабанда, и его глубокий голос эхом разнесся по притихшему залу. — Тем же самым путем. Нолофинвэ всё еще там, на севере. Медленно стынет. Летучие мыши могут вернуться и за ним, Феанаро. У меня в подземельях полно орков, они с удовольствием полежат для создателя Сильмариллов. Ты ведь так громко кричал, что готов на все, чтоб спасти брата, ради того, чтоб отец твой, Финвэ, не проклял тебя в Чертогах. Вот тебе и шанс проявить братскую, ах, прости, полубратскую любовь. Что скажешь? Этот вкрадчивый, издевательский вызов повис над распластанным королем нолдор, как раскаленный топор. Феанаро застыл, распластавшись на гранитных плитах, и на мгновение показалось, что само его пламенное сердце прекратило свой бешеный бег. Слова Моринготто, ехидные, лишенные всякого величия, но бьющие в самую уязвимую суть его эльфийской гордости, лишили его дара речи. Предложение пойти по стопам старшего сына, опуститься в те же зловонные нечистоты Ангабанда и самостоятельно, дюйм за дюймом, проползти сквозь сотню орочьих тел ради спасения ненавистного, но вмерзающего в лед брата, окончательно разорвало его разум. Король нолдор медленно, со скрежетом цепей поднялся на колени. Его лицо, бледное до синевы, превратилось в застывшую маску неописуемого позора и бессильной, удушающей ярости. Он смотрел на исполинскую фигуру на троне, и в его глазах, где раньше горел свет Амана, теперь отражалась лишь черная, выжженная пустота. Гордый Пламенный Дух, разрушивший покой Амана своими речами, поднимая нолдор в Исход, теперь не мог вымолвить ни слова, лишь его губы судорожно дергались, ловя холодный воздух подземелий. — Я... я не смогу, — наконец вырвался из его груди сухой, мертвый шепот, в котором не осталось ни капли прежней меди. Феанаро опустил голову, и его длинные грязные волосы закрыли лицо. Величайший из мастеров, создатель Сильмариллов, признал свое полное, безоговорочное поражение перед чуждым и расчетливым разумом, который заставил его выбирать между позором и позором. арт этого момента https://cdn.phototourl.com/free/2026-06-24-432024e4-474d-4802-9c59-4159eaf2ae6a.jpg Лже-Моргот слегка наклонил голову набок, и его улыбка стала еще шире, обнажая в полумраке зала белизну зубов. В его глазах вспыхнул искренний азарт игрока, который нащупал у своей жертвы последний, самый глубокий нерв и теперь с наслаждением давил на него, увеличивая ставки в этой грязной, но безупречной игре. — А если я добавлю небольшой довесочек? — вкрадчиво, почти ласково протянул Владыка Ангабанда, и этот ехидный голос заставил Феанаро внутренне содрогнуться. — Скажем, твои младшие, Амрод и Амрас... Они ведь вернулись бы в Аман не к Ольвэ на расправу, а прямо к матери? Нэрданэль заждалась своих мальчиков. Валар все равно будут их судить, тут уж извини, закон есть закон, но ручаюсь — она вымолит им пощаду. Слез прольет немало, Манвэ растрогается, и близнецов оставят жить в Валиноре. Он сделал короткую паузу, давая Феанаро возможность мысленным взором увидеть своих испуганных, дрожащих от холода близнецов на пороге родного дома, в безопасности, под защитой материнских рук. А затем лже-Моргот сочно, издевательски причмокнул губами. — Брат и дети, Феанаро! Смотри, как я щедр, — лже-Моргот развел огромные обожженные руки в стороны, словно приглашая короля к объятиям. — Всё это — и живой Нолофинвэ, с которого я тут же сниму чары вмерзания, и твои младшие сыновья, спасенные от позорного суда тэлери. Цена-то пустяковая. Тот же самый путь, что уже протоптал твой старший. Вставай на четвереньки, снимай штаны и ползи. Покажи, какой ты любящий брат и заботливый отец. Но ты мне не веришь? Хм, здраво. Но я, вот забавно, не лгу. Сейчас. Обещаю... ах, нет, ты любишь громкие клятвы... ну, допустим, клянусь чем бы там, ах изволь, Тьмой, Пустотой, своей Силой и драным Эру впридачу. Феанаро слушал этот вкрадчивый голос, и внутри него словно заживо сдирали кожу. Выбор стал не просто чудовищным, он стал абсолютным. Спасение брата и младших сыновей лежало прямо перед ним, на расстоянии одной сотни неподвижных орочьих тел. Чужая бродячая душа, занявшая трон Вала, не оставила ему ни единой лазейки для сохранения остатков эльфийского достоинства. Саурон, наблюдавший за этой сценой из густой, пахнущей серой тени за тронным возвышением, затаил дыхание. Его изящные пальцы судорожно сжались на ткани черных одежд, а янтарные глаза хищно расширились. Майа был глубоко, искренне потрясен тем, что разворачивалось у него на глазах. Прежде Мелькор, вечно ярящийся и требующий слепого подчинения, никогда не смог бы сотворить подобного. Но его новая стратегия была верхом ментального садизма. Заставить самого гордого, самого непримиримого эльфа в истории Арды добровольно выбирать между позором тела и позором духа — это было искусством, перед которым Саурон мысленно преклонил колени. Гортхаур едва сдерживал торжествующую улыбку, понимая, что в эту секунду гордыня Дома Феанаро уничтожается окончательно, без единого удара меча. А у подножия трона происходил подлинный, окончательный слом величайшего разума эльдар. Феанаро сидел на коленях, и его тело начало мелко, лихорадочно трястись. В его ушах набатом звенели имена младших сыновей — Амрода и Амраса. Он вспомнил их испуганные, заплаканные лица в казематах, вспомнил, какими юными они казались в этих тяжелых ангабандских цепях. И Нэрданэль... его мудрая, покинутая им жена, которая осталась там, в Валиноре. Спасенные дети, возвращенные матери. Живой Ноло, освобожденный от нескончаемой муки во Льдах. Цена была названа, и эта цена требовала от него стать точно таким же растоптанным, оскверненным существом, каким стал... уже стал!.. его старший сын, Майтимо. Из груди Феанаро вырвался страшный, булькающий звук. Его пламенный дух, фэа, метался в тисках этой безысходности, сгорая от собственного бессилия. Гордость, Клятва, Сильмариллы — всё это мгновенно обесценилось перед ужасом положения его младших сыновей. — Я... я сделаю это, — мертвым, совершенно чужим голосом произнес создатель Сильмариллов. Он медленно, звеня кандалами, опустился на черную пыль гранитного пола. Его длинные грязные волосы упали на лицо, скрывая текущие по щекам слезы окончательного позора. Пальцы эльфийского короля судорожно потянулись к завязкам своих одежд, чтобы самостоятельно обнажить тело перед тварями Ангабанда. Великий бунтарь Валинора, бросивший вызов стихиям, сдался полностью, готовый ползти сквозь орочьи нечистоты ради спасения своих детей. Моргот удовлетворенно кивнул и лениво щелкнул пальцами, давая знак застывшим у стен надсмотрщикам. Тяжелые боковые двери зала со скрежетом отворились, и внутрь, шлепая босыми кривыми лапами, потянулась новая сотня орков. Эти твари были еще грязнее и массивнее прежних — коренастые, с грубой серой кожей, покрытой нарывами, и застарелым запахом тухлого жира. Они безмолвно, повинуясь воле своего Владыки, начали укладываться на спину прямо на холодные гранитные плиты, образуя живой, смердящий ковер. Орки замерли, не смея шевелить ни руками, ни ногами. Никто не держал Феанаро, не хватал и не терзал насильно. Величайший мастер Перворожденных должен был проделать весь этот путь исключительно сам. Феанаро зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает удушливая, рвотная волна от невыносимой вони, заполнившей зал. Его пальцы, способные гранить драгоценные камни и ловить свет Древ, судорожно впились в гранит пола, сдирая ногти в кровь. Сделав над собой страшное, судорожное усилие, создатель Сильмариллов звякнул цепями и пополз вперед. Он замер над первой распластанной на полу тварью. В лицо ему ударило тяжелое, смрадное дыхание орка, пахнущее гнилым мясом и сыростью подземных нор. Желтые, тупые звериные глаза урода бесстрастно уставились в потолок, не выражая ни злобы, ни торжества — лишь покорность воле Владыки. Прямо перед лицом эльфийского короля торчал темный, бугристый отросток плоти, покрытый сальными складками кожи. Создатель Сильмариллов судорожно сглотнул подступившую к самому горлу горькую желчь. Зажмурившись так сильно, что под веками вспыхнули багровые искры, Феанор медленно опустил голову и прикоснулся губами к скверне. Вкусовые рецепторы Перворожденного отозвались диким рвотным спазмом от липкого, соленого вкуса чужого пота и грязи. Преодолевая себя, он заставил свои губы двигаться, лихорадочно и торопливо, стремясь как можно скорее покончить с первой частью этой чудовищной сделки. Орочья плоть под его прикосновениями налилась тяжелой, горячей силой. Закончив с этим, Феанаро, шатаясь от накатившей дурноты, приподнялся на коленях. Железные кандалы зловеще звякнули в гробовой тишине зала. Он неуклюже перешагнул через массивные бедра лежащего орка. Секунда промедления показалась ему вечностью. Закусив губу до крови, чтобы не издать ни единого звука, король нолдор медленно, всем своим весом опустился вниз. Острая, разрывающая боль пронзила его не подготовленное к такому насилию тело, заставив спину судорожно выгнуться. Плоть горела живым огнем, но Враг на троне молчал, и Феанаро пришлось самому, совершая тяжелые, ритмичные движения, доводить дело до конца, чувствуя, как с каждой секундой внутри него окончательно и бесповоротно сгорает остаток его пламенного величия. * * * Тронный зал Ангбанда плыл перед глазами Феанора сквозь серую, удушливую пелену. Долгие часы этого кошмара превратили величайшего из Эльдар в кровоточащую, едва живую оболочку. Колени и ладони короля были ободраны о гранитные плиты, а израненное, разорванное нутро горело сплошным живым огнем. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом, а железные кандалы уже не звенели, а глухо и тяжело волочились по окропленному кровью и нечистотами полу. И вот перед ним лежал сотый орк. Последний. Этот урод был самым массивным из всех, с грубой, покрытой старыми шрамами шкурой и зловонным дыханием, от которого Феанаро в очередной раз вывернуло сухой, мучительной судорогой. Сил не оставалось даже на то, чтобы поднять голову, но мысль об Амроде, Амрасе и замерзающем Нолофинвэ мертвой хваткой удерживала угасающее сознание короля. Феанаро в последний раз опустился лицом к чужому паху. Его губы, покрытые запекшейся кровью и орочьей скверной, коснулись склизкого нароста плоти. Движения его были вялыми, механическими, лишенными всяких чувств; разум полностью отключился от происходящего, погрузившись в спасительную черную пустоту. Когда последний отросток налился тяжелой силой, создатель Сильмариллов, хрипя и шатаясь, нашел в себе остатки сил, чтобы подняться. Он перешагнул через бедра сотого орка. Ноги подогнулись, и Феанаро практически рухнул вниз, принимая в себя уродливую плоть врага. Новая, пронзительная вспышка боли прошила его измученное тело от поясницы до затылка. С его искусаных губ сорвался лишь тихий, надрывный стон, больше похожий на предсмертный хрип. Эльфийский король упрямо, из последних сил завершал эти ритмичные движения, чувствуя, как сотая, финальная разрядка твари знаменует окончание его страшного договора. Когда всё было кончено, Феанаро бессильно повалился на бок прямо на грязные плиты рядом с орком. Его длинные, некогда прекрасные волосы теперь представляли собой спутавшийся грязный ком, пропитанный потом и нечистотами. Лже-Моргот на троне шевельнулся, и его исполинский силуэт медленно подался вперед, выходя из густой тени факелов. На его губах играла всё та же ехидная, леденящая душу усмешка человека, который с наслаждением ломал последние скрепы древней эльфийской истории. Он посмотрел сверху вниз на распластанного, едва дышащего короля нолдор. — Твоего брата уже принесли в мои покои, — ровно и буднично произнес Владыка Ангбанда, и его глубокий голос эхом покатился по залу. — И мои слуги даже залечили самые опасные из его ран. Он больше не вмерзает в лед, Феанаро. Но ты ведь помнишь, какова цена полностью? Вспомни конец видения, которое я тебе показывал. Что делал Майтимо со спящим Финьо? Моринготто сделал короткую паузу, давая Феанаро возможность содрогнуться от подступающего ужаса, а затем сочно, издевательски причмокнул губами. — То же самое сейчас предстоит и тебе, — с тихим смешком продолжил хозяин Ангбанда. — Но есть пара небольших отличий, чтобы тебе не было скучно. Твой брат не спит. Он в полном сознании. И помыться перед этим свиданием я тебе не дам. Прямо так пойдешь. Ведите его. Двое массивных орков-надсмотрщиков бесцеремонно ухватили Феанаро за плечи. Его израненное, кровоточащее тело, сплошь покрытое липким орочьим потом, семенем и грязью гранитного пола, безжалостно поволокли по длинным, сырым переходам цитадели. Железные кандалы с погребальным, тяжелым звоном бились о камни. Создатель Сильмариллов даже не пытался сопротивляться; его разум цепенел от понимания того, какое немыслимое истязание духа приготовил для него Враг. Тяжелые дубовые двери покоев с тихим скрипом отворились, и орки грубо толкнули Феанаро внутрь. На широком, застеленном темными тканями ложе сидел Нолофинвэ. Его лицо было бледным, покрытым шрамами от когтей Унголиант, но раны действительно были наспех затянуты колдовской мазью Саурона. На запястьях и лодыжках младшего брата звенели такие же тяжелые ангабандские цепи. Нолофинвэ поднял глаза на вошедшего и застыл, а в его взгляде отразилось цепенящее недоумение. Перед ним был его старший брат — великий Пламенный Дух, гордость их отца. Феанаро был абсолютно наг, его некогда прекрасные длинные волосы превратились в спутавшийся грязный ком, а всё его тело — спина, бедра, живот и лицо — было густо измазано зловонной, серой скверной. От него пахло подземными норами, тухлым жиром и чужим семенем. Феанор сидел на полу, мелко дрожа от холода и боли в разорванном теле, не в силах поднять взгляд на брата. Короткая цепь кандалов зловеще напоминала, что время идет, и теперь ему — первому королю нолдор в Белерианде — предстояло самостоятельно, прямо в этой орочьей грязи, подойти к ложу Нолофинвэ, губами пробудить его плоть и насадиться на его бедра на глазах у понимающего всё младшего брата. В самую последнюю секунду, когда тяжелая створка двери уже готова была со звоном захлопнуться, в узкую щель проскользнул вкрадчивый, леденящий душу шепот Саурона. — Не забудь, что спасаешь младших, — тихо змеился этот голос, сочащийся чистым торжеством. — Амрода и Амраса. Ползи, Феанаро. Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. Внутри покоев повисла душная, мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, рваным хрипом создателя Сильмариллов. Последнее напоминание Гортхаура подействовало как удар раскаленного хлыста: образ близнецов, возвращающихся под крыло матери в Валинор, выжег в разуме Феанаро остатки любых колебаний. За эту надежду он уже отдал свою эльфийскую суть сотне орков. Отступать перед финальным шагом было бессмысленно и поздно. Феанаро медленно, преодолевая дикую, жгучую боль в разорванном теле, двинулся вперед по ковру на четвереньках. Тяжелое железо кандалов глухо волочилось за ним, оставляя на ворсе темные, влажные следы орочьего семени и крови. Наг, покрытый зловонной серой грязью с ног до головы, со спутанными волосами, он медленно приближался к широкому ложу. Нолофинвэ сидел на постели, привалившись спиной к резному изголовью, и цепи на его руках мелко дрожали. Его взгляд, устремленный на приближающегося брата, был полон первобытного, неописуемого ужаса. Младший принц видел и серые разводы на худых бедрах Феанаро, и тошнотворный запах подземных казарм, который теперь заполнял всю комнату. Он всё понял без единого слова. Дикость и низость этой картины парализовали его волю сильнее, чем лед Хелкараксэ. — Феанаро... нет... — хрипло выдохнул Нолофинвэ, пытаясь отползти назад, к самой стене, но короткая привязь кандалов резко натянулась, удерживая его на месте. — Что они сделали с тобой? Что этот демон заставляет тебя делать?! Феанаро не ответил. Лицо его, измазанное чужой грязью, было мертвенно-бледным, а глаза смотрели куда-то сквозь брата, в пустоту. Он упрямо, лихорадочно полз вперед, ведомый лишь одной мыслью: успеть, вынести, сломать себя до конца ради мальчиков. Оказавшись у самого края кровати, он тяжело приподнялся на колени. Смрад его оскверненного тела ударил Нолофинвэ прямо в лицо. Зажмурившись так, что из-под век брызнули слезы, Феанаро протянул скованные руки, самостоятельно рванул на себя ткань одежд младшего брата и опустил голову к его паху. Его губы, еще хранившие вкус сотни орков, прикоснулись к чистой плоти Нолофинвэ. Спазм отвращения снова сдавил горло короля, но он заставил себя двигаться, торопливо и исступленно пробуждая чужую плоть под аккомпанемент судорожных вздохов брата. Когда плоть Нолофинвэ налилась тяжелой силой, Феанаро, шатаясь от дурноты, поднялся на ложе. Повернувшись к нему спиной, он медленно, со стоном невыносимой муки, начал опускаться вниз, самостоятельно принимая его в свое истерзанное тело на глазах у потрясенного до глубины души Нолофинвэ. Ноло замер, прижатый к деревянному изголовью ложа тяжестью натянувшихся цепей, и его дыхание со свистом прервалось. Вся его воинская доблесть, вся гордость принца, что вел эльфов через смертоносные торосы Севера, превратились в ничто в эту самую секунду. Когда израненное, покрытое скользкой орочьей грязью тело старшего брата опустилось на него, принимая в себя его плоть, Нолофинвэ почувствовал, как к горлу подступает удушливая, ледяная волна подлинного безумия. — Брат... остановись... Эру, сжалься, останови его! — хрипло, со слезами закричал Нолофинвэ, и его скованные руки судорожно задергались, заставив ангабандское железо бешено зазвенеть на всю комнату. Он пытался оттолкнуть Феанаро, упереться ладонями в его худую, исцарапанную спину, но его пальцы лишь скользили по липкой, зловонной массе чужого пота и семени, которой был сплошь измазан король. От этого прикосновения Нолофинвэ вывернуло сухим, мучительным спазмом. Он видел перед собой лишь затылок старшего брата, его спутавшиеся, грязные волосы, пахнущие казармами Ангбанда, и то, как ритмично, лихорадочно содрогаются плечи Феанаро, упрямо доводящего этот чудовищный ритуал до конца. В этот момент младший брат до конца осознал всю дьявольскую изысканность кары Врага. Его не просто спасли со льдов — его заставили стать орудием окончательного осквернения собственной семьи. Моринготто лишил их права на ненависть друг к другу, связав их вечным, несмываемым позором общей плоти и орочьих нечистот. Нолофинвэ закрыл глаза, из-под его век хлынули горячие слезы, и он перестал сопротивляться, покорно и безвольно содрогаясь под каждым тяжелым движением Феанаро, пока комната заполнялась лишь тихим, надрывным хрипом создателя Сильмариллов. Когда все завершилось, Феанаро бессильно соскользнул с окровавленного, испачканного ложа и мешком повалился на холодный пол. Скрежет металла его оков прозвучал в душных покоях как заупокойный звон. Великий король нолдор лежал на боку, уткнувшись лицом в ворс ковра, не в силах даже прикрыть свою наготу. Из его израненного тела, покрытого серой орочьей грязью, тонкими струйками сочилась светлая эльфийская кровь, смешиваясь с нечистотами. Нолофинвэ остался сидеть на постели, тяжело, прерывисто дыша. Его взгляд, пустой и остекленевший, был устремлен в пространство перед собой. Внутренний огонь, когда-то горевший в сердце младшего принца, казался полностью выжженным этой немыслимой, извращенной близостью, в которую их втянул холодный разум Врага. — Брат... — хрипло, едва слышно выдавил из себя Нолофинвэ, и его скованная рука судорожно дернулась, заставив цепь звякнуть. — Зачем ты сделал это? Феанаро не поднял головы. Его голос, сорванный часами мучений в тронном зале, прозвучал сухим, мертвым хрипом, лишенным каких-либо чувств. — Он обещал отпустить младших к матери, — прошептал создатель Сильмариллов, судорожно сжимая пальцами ковер. — Амрода и Амраса... Наш Враг сказал, что вернет их Нэрданэль. Ради этого... ради этого я прополз сквозь его сотню. И ради тебя тоже, Ноло. Нолофинвэ горько, страшно усмехнулся, и по его бледным, покрытым шрамами щекам снова покатились слезы. Он вспомнил ледяной ад Хелькараксэ, черную тень гигантских лап Унголиант и отчаянные крики своих подданных, замерзающих и умирающих в зубах чудовища. — А мои дети все погибли, — тихо, сочащимся бездонным горем шепотом произнес Ноло. — Всё мое войско... Аредэль, маленькая Идриль... Тургаон. Все они остались там, на бескрайних торосах. Паучиха сожрала их, пока мы медленно вмерзали в лед. Наш Дом уничтожен, Феанаро. Зачем мне эта спасенная жизнь? Феанаро медленно повернул голову, и его безумный, выплаканный взгляд встретился со взглядом младшего брата. На его искусанных, испачканных губах появилась страшная, леденящая душу улыбка того, кто познал всю глубину падения. — Не все, — тихо ответил Феанаро, и этот ответ прозвучал как последний, добивающий удар молота. — Финдекано спас Майтимо. Той же самой ценой. Нолофинвэ застыл. Его Финьо, его отважный, чистый Финдекано, был жив. Но цена... Цена связывало оба их Дома вечной, неразрывной нитью грязного позора, из которого в Арде больше не было выхода. Нолофинвэ опустил руки, и кандалы на его запястьях глухо ударились о пропитанную грязью постель. Его лицо превратилось в мертвую, белую маску. Сознание младшего брата, веками державшееся на понятиях о чести, долге и высоком благородстве Эльдар, просто не выдержало тяжести этого последнего откровения. Удары Врага ломали их не физически, они уничтожали саму ткань их вселенной, превращая всё светлое и чистое в зловонную жижу подземелий. — Финьо... — этот звук едва пробился сквозь сжатые зубы Нолофинвэ, превратившись в тонкий, свистящий хрип. — Мой отважный Финьо... Он тоже? Он посмотрел на лежащего на полу Феанаро, на его покрытую серой слизью спину, и мысленный взор младшего брата мгновенно дорисовал картину: Майтимо, его гордый племянник... с сотней орков... а затем... с Финьо... на точно таком же ложе позора. — Враг уничтожил нас, Феанаро... — Нолофинвэ закрыл лицо скованными руками, и его плечи судорожно вздогнули. — Он не оставил нам даже права на чистую скорбь. Мы не мученики. Мы не герои песен. Мы просто... куски оскверненной плоти в его руках. Младший брат сполз с кровати прямо на пол, поближе к Феанаро, и короткая цепь его кандалов жалобно звякнула. Они лежали рядом в полумраке роскошных покоев Владыки — два великих короля нолдор, полностью выжженные изнутри, измазанные в орочьем семени и собственной крови, понимающие, что их общее падение теперь продлится вечность, и ни один Вала в Валиноре не сможет вернуть им прежние души. Зловонная серая грязь, въевшаяся в кожу Феанаро, теперь марала и тело Нолофинвэ, скрепляя их безмолвный союз осквернения. Подземелья Ангабанда вокруг них словно застыли; ни криков орков, ни гула пламени из кузниц больше не было слышно — только их собственное рваное, свистящее дыхание нарушало мертвую тишину личных покоев Врага. Нолофинвэ медленно повернул голову к старшему брату, превозмогая тупую боль во всем теле. — Мы ведь прокляли Валар, когда уходили, — тихо, без прежней горечи, а с каким-то мертвым спокойствием произнес он. — Мы кричали об оковах Амана и о свободе Белерианда. Посмотри на нас теперь, Феанаро. Вот она, наша свобода. В чертогах того, кого мы считали безумным трусом. Создатель Сильмариллов приподнялся на локтях, кандалы на его израненных руках глухо звякнули. На его лице, измазанном орочьим потом и семенем, не отразилось ни единой эмоции; глаза смотрели в пустоту перед собой, словно он разглядывал невидимые чертежи. — Валар... — сухо прохрипел Феанор, и на его губах снова зазмеилась страшная, безумная улыбка. — Валар примут мои Камни. Они разобьют их, Ноло. Им вернут их драгоценный свет, а нас... нас выбросят на берег Амана как сломанные, грязные игрушки. Манвэ будет смотреть на нас со своего престола с жалостью. С этой их вечной, невыносимой божественной жалостью к тем, кто оступился в темноте. Они никогда не поймут, через что мы прошли в этих норах. Младший брат закрыл глаза, утыкаясь лбом в холодный камень у самого края ковра. — Мой сын никогда не посмотрит мне в глаза, — прошептал Нолофинвэ, и крупная слеза покатилась по его щеке, смывая полосу серой слизи. — Финьо... мой гордый Финьо. Он будет знать, что я стал частью этой мерзости. А я буду знать, что его собственное тело было куплено в тронном зале ценой чести Майтимо. Мы заперты в этом позоре до скончания времен, брат. Из этой ловушки нет выхода ни в Мандосе, ни в Амане. Феанаро снова повалился на бок, подтянув колени к груди, насколько позволяла короткая цепь лодыжек. Великий Пламенный Дух, поднявший на бунт весь свой народ, окончательно замолчал, погружаясь в ледяное, беспросветное оцепенение, пока за тяжелыми дубовыми дверями слышались тяжелые шаги Готмога и его балрогов.