Для этой звезды

Немного позже, когда возрожденный свет уже разлился заревом над вершинами Пелори, крылатые тени балрогов Готмога беззвучно разделились в небе над Аманом, устремляясь к разным целям. Один отряд демонов взял курс на Тирион. Опустившись на безмолвные холмы, балроги бесцеремонно высадили испуганных близнецов Амрода и Амраса прямо у порога дома Нэрданэль. Мать, выплакавшая все глаза в угасающем мраке, выбежала на крыльцо и замерла от шока, прижимая спасенных, дрожащих сыновей к своей груди, еще не зная, какую чудовищную цену их отец заплатил за это возвращение. В это же самое время Готмог и остальные демоны спикировали к белокаменным причалам Альквалонде. С тяжелым гулом пламени они опустились на гальку Гаваней и безжалостно швырнули на площади перед королем Ольвэ скованного Феанаро, все еще неодетого и грязного. Следом на камни пристаней повалились бледные, помятые и оборванные принцы. Только Майтимо не было с ними, что наполняло сердце Феанаро и облегчением, что хоть он не погибнет, и страхом - потому что он уже узнал, что игры Ангбанда могут оказаться хуже быстрой гибели. Новый свет Древ безжалостно озарил наготу и позор великого короля нолдор, выставляя его оскверненное тело на всеобщее обозрение перед выжившими тэлери, чьих сородичей он совсем недавно безжалостно резал на этих самых причалах. Король Ольвэ медленно подошел к краю белокаменного причала, и его тяжелые, расшитые жемчугом одежды тихо зашуршали по гальке Альквалонде. На его бледном, иссеченном морскими ветрами лице, вопреки ожиданиям пленников, не было ни капли прежнего праведного гнева или жажды мести за убитых сородичей. Он смотрел на распластанного у его ног Феанаро — нагого, покрытого зловонной серой слизью орков и запекшейся кровью — лишь с глубокой, бездонной и леденящей душу скорбью того, кто познал крушение всего мира. Возрожденный свет Древ, пробивающийся сквозь хрустальные арки Гаваней, ударил Феанаро прямо в воспаленные глаза. Создатель Сильмариллов, превозмогая жуткую боль в разорванном теле, судорожно рванулся в своих тяжелых ангабандских цепях, вскидывая грязное, исцарапанное лицо к сияющему небу Амана. Вся его перенесенная мука, позор тронного зала и осквернение тела мгновенно вылились в исступленный, безумный крик ярости. — Проклятие на ваши головы! Будьте вы прокляты, Валар! — задыхаясь, прохрипел Феанаро, и его сорванный голос задрожал над притихшими волнами залива. — Вы разбили их! Вы уничтожили мои Камни! Мой труд, мою душу... Вы раскололи их ради своих увядших Древ! Воры! Лжецы! Вы ничем не лучше Бауглира! Ольвэ не шевельнулся под этим шквалом безумной злобы. Он лишь тихо, с мягкой, но сокрушительной укоризной покачал абсолютно седой головой. — Грех поносить погибших, — негромко, но отчетливо произнес король тэлери, и его голос разнесся по площади, заставляя замолчать даже стражу. — Они погибли за твои Камни, все до единого. Даже у наших волн больше нет владыки, Феанаро. Ульмо пал в этой битве. Уже за одно это я сам бы разбил твои Сильмариллы, если бы они были в моих руках. Макалаурэ, лежавший на камнях рядом с оставшимися братьями — Туркафинвэ, Куруфином и Карнистиром, — в ужасе приподнял бледное лицо. Без Майтимо, оставшегося в плену, и без близнецов, возвращенных матери, поредевший ряд феанорингов выглядел еще более жалким и осиротевшим. Макалаурэ тщетно пытался согреть дыханием свои скованные руки, его глаза расширились от шока, а голос сорвался на испуганный шепот. — Но кто... кто мог совершить такое? — потрясенно подал он голос. — Кто мог одолеть стихии Амана? Ольвэ медленно перевел взгляд на испуганного принца, и его губы горько сжались. — Паучиха, — коротко обронил он, и это имя повисло над Гаванями тяжелым гробовым саваном. Король тэлери снова повернулся к Феанаро, а тот застыл, бледный и безгласный. Осознание того, что Валар действительно приняли бой с выпущенным им чудовищем, окончательно растоптало остатки эльфийской спеси великого мастера нолдор. — Мы не станем вас казнить, — тихо, но твердо продолжил Ольвэ, обводя рукой скованных, грязных и растоптанных феанорингов. — И вас не ждет суд Мандоса. Судия тоже пал в бою за твои проклятые Камни, сын Финвэ. Боги мертвы. Больше некому вас судить Туркафинвэ тихо спросил, и его сорванный голос задрожал в хрустальной тишине причалов: — А Оромэ? Ответил кто-то из тэлери, стоявших позади своего короля, не Ольвэ: — И он. И Манвэ. Сейчас Эонвэ держит орлов и ветра. Манвэ своему майа запретил тоже идти. А сам погиб... Паучиха от него только крылья оставила. Переломанные. Видно, перья не по вкусу пришлись. Тишина снова накрыла Гавани, тяжелая и звенящая под лучами возрожденного, скорбного света. Феаноринги лежали на камнях, едва дыша от ужаса, который поочередно уничтожал всё то, во что они верили до этого дня. Великие Охотник и Повелитель Ветров, казавшиеся бессмертными столпами этого мира, были стерты с лица Арды голодной Тварью. Макалаурэ прошептал, и его бледные пальцы судорожно впились в гальку: — Но кто её... Ему ответили из толпы тэлери: — Ирмо, певец. Он ее... заманил. Песнью о сытости. В пустоту. А там... там нельзя петь. Он только кричал. Так что было даже сюда слышно. И сейчас, если сон плохой, можно услышать как он еще кричит. Слова эти упали на площадь Альквалонде, словно ледяные капли. Феанаро медленно опустил голову до самых камней. Величайший из мастеров, создавший Сильмариллы ради бессмертной славы своего имени, теперь понимал, что песня Ирмо в Пустоте станет вечным, непрекращающимся фоном для новой эпохи этого искалеченного мира. И каждый раз, когда кто-то в Амане будет просыпаться от жуткого ночного кошмара под звуки далекого, безмолвного крика Повелителя Грез, он будет помнить, чья Клятва и чья гордость привели эту черную смерть к порогу их дома. Король Ольвэ медленно поднял на них глаза, и в его глубоком взгляде отразилась бесконечная усталость, в которой больше не оставалось места для ярости. Он посмотрел на скованных братьев и на самого Феанаро, распластанного в грязи у его ног. — Мы не будем убивать вас за наших убитых, — тихо, но отчетливо произнес повелитель тэлери. — Но за корабли... Вы будете строить. Новые. Он сделал шаг вперед, и его серебряные одежды коснулись забрызганной кровью гальки причала. — Чтобы запомнили каждую щепку, — продолжал Ольвэ, обводя рукой опустевшую, притихшую гавань Альквалонде. — Чтобы поняли, сколько чужого труда загубили. И чтоб умели построить свои, если вам снова возгорит куда-либо плыть, а не снова явились за нашими.