Для этой звезды

Те, кто остались в Ангбанде — Финдекано, Майтимо и Нолофинвэ — ничего не знали о милосердии Ольвэ. И о том, какая страшная трагедия разыгралась в Валиноре, они тоже не ведали. Им и не надо было этого знать. Орки бесцеремонно притащили их в самую глубокую камеру подземелья, в тот самый сырой и зловонный каменный мешок, где перед этим держали всех принцев нолдор. Железная дверь с грохотом захлопнулась, оставив их в удушливой полутьме. Майтимо, бледный как сама смерть, сидел в дальнем углу, судорожно сжимая кандалы на запястьях, и не смел поднять глаз на Нолофинвэ. А Нолофинвэ, всё еще храня на своей коже следы недавнего, немыслимого позора, сидел у противоположной стены, обхватив руками колени, и тоже не смел поднять глаз на Майтимо. Финьо переводил встревоженный взгляд с одного на другого. В его горле застрял тяжелый, удушливый ком ужаса, который он тщетно пытался сглотнуть, чувствуя, как стены каземата давят на сознание. — Нельо, что? — наконец хрипло, сорванным голосом спросил Финлекано, подаваясь вперед, насколько позволяла цепь. — Что происходит? Почему вы молчите? Майтимо судорожно вздохнул, и его железные оковы зловеще звякнули в гробовой тишине. — Тут нас всех держали, в этой же камере, — мертвым, лишенным сил шепотом ответил старший сын Феанаро. — Раз их больше нет... Моринготто сулил, что отдаст их Ольвэ. Значит, отдал. Они все... они все наверно уже казнены в Гаванях. Нолофинвэ медленно покачал головой, и его цепь жалобно застучала по ледяному граниту. — Не все, — глухо, сочащимся бездонной горечью голосом произнес верховный владыка. — Феанаро... Он выкупил близнецов. И меня. Майтимо резко вскинул голову, и его выплаканные глаза широко распахнулись. — Нееет! — отчаянно, надрывно закричал он, впиваясь пальцами в собственные волосы. — Только не это! О, Эру, только не отец! — Да... — Нолофинвэ горько усмехнулся, уставившись в пустоту перед собой. — Так же, как ты — его. Он медленно повернул голову и кивнул на застывшего Финдекано.— Твой отец так же... меня, — продолжал Нолофинвэ, и каждая его фраза падала на камни, словно капля раскаленного свинца. — Думаю, только ради меня он бы не стал ползать перед тварями. Он ненавидит меня. Но ему обещали вернуть к Нэрданэль Амрода и Амраса. И он сделал это, Нельо. До конца. Финдекано просто сидел на полу, обхватив голову скованными руками, погружаясь в абсолютное, беспросветное отчаяние. Мир вокруг него рушился, превращаясь в грязное, уродливое месиво. Он знал, что никогда в жизни — ни в этой Арде, ни в залах Мандоса — не хотел бы, чтобы отец узнал о нем... такое. И он сам... он сам никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел бы знать... такое... про своего родного отца. Образ гордого, величественного Нолофинвэ, растоптанного и оскверненного в покоях Ангабанда ради спасения чужих детей, окончательно выжег душу Финдекано, оставляя лишь пустую оболочку, запертую в черных глубинах Севера Тишина в камере стала плотной, удушливой и давящей, словно сам Тангородрим опустился всей своей гранитной массой им на грудь. Общая правда, грязная, лишенная малейшего проблеска благородства, расставила всё по своим местам. Больше не было Первого и Второго Дома, не было вражды из-за власти, не было былых обид Валинора. Все они теперь были повязаны общим, бесконечным позором, из которого не существовало искупления. Майтимо сидел, уткнувшись лбом в ободранные колени. Его рыжие волосы закрывали лицо, а пальцы судорожно перебирали звенья тяжелой цепи. Он без конца прокручивал в голове картину: его отец, великий и гордый Феанаро, Пламенный Дух, перед которым трепетал Аман, ползает на коленях в тронном зале, а затем... затем делает то же самое, что и он сам, только с Ноло. — Мы сами принесли это сюда, — едва слышно, мертвым шепотом произнес Майтимо, не поднимая головы. — Нашу гордость... Наш пафос. Моринготто лишь показал, чего мы стоим на самом деле. Наша Клятва... она пахнет теперь здешней грязью. Финдекано сидел, привалившись спиной к ледяной стене, и смотрел на свои скованные руки. Мысль о том, что его отец, его безупречный, строгий и величественный отец, прошел через это уродство, выжигала разум. Ему хотелось кричать, рвать на себе кожу, броситься на железную дверь каземата, чтобы орки забили его до смерти, лишь бы прекратить этот непрекращающийся, ментальный ад. Он чувствовал себя виноватым в том, что выжил. Если бы майар Моргота не утащили его со льдов, Майтимо остался бы чист. — Зачем ты попросил его, Майтимо... — тихо, без упрека, а с бесконечной, угасающей тоской прошептал Финдекано. — Зачем ты согласился? Лучше бы паучиха сожрала меня там. А теперь... как нам дышать в одном пространстве? Нолофинвэ тяжело вздохнул, и этот звук отозвался гулким эхом под сводами. Он поднял глаза — пустые, подернутые серой пеленой безразличия — и посмотрел на сына. — Не вини его, Финьо, — сухо, со свистом произнес верховный владыка, и его кандалы коротко звякнули. — Твой друг хотел как лучше. Он любит тебя. И мой брат... он ведь спас близнецов. Моринготто... посмеялся над нашей любовью, превратив наши чувства в самую грязную монету, которой мы сами расплатились за жизни близких. * * * Тяжелые дубовые двери тронного зала со скрежетом отворились вновь, и двое орков грубо потащили Финдекано к ногам Моргота. Железные цепи, стягивавшие его запястья, с погребальным звоном потянулись по каменным плитам. Принца нолдор толкнули ниц у самого подножия возвышения. На исполинском троне, окутанная клубами серого дыма, неподвижно восседал Владыки Ангбанда. Из-под черной короны на измученного эльфа уставился ехидный, проницательный взгляд. Лже-Мелькор слегка наклонился вперед, и на его губах заиграла та самая будничная, леденящая душу усмешка. — А хочешь ли ты тоже кого-то спасти? — негромко спросил Владыка, и его глубокий голос эхом разнесся по притихшему залу. — Можно по одному, можно оптом. Только условия у меня теперь другие. Чтобы спасти Маэдроса или Нолофинвэ... или обоих сразу. Ты должен взять их к себе на ложе. Неважно, кто будет сверху. И можешь забрать даже обоих. Финдекано замер, распластавшись на гранитных плитах, чувствуя, как к горлу подступает ледяной ком. А Враг продолжил говорить с абсолютной, деловитой расчетливостью: — Тот, от которого ты откажешься, будет сначала отдан легиону орков для утоления орочьей похоти. А затем Ноло — если ты от него откажешься — ждет после легиона орков возвращение к умиранию во льду. Но не в Хелькараксэ, а в безвестных северо-восточных льдах, где его никому не отыскать. Я дам тебе палантир, по которому ты сможешь наблюдать за процессом. А Майтимо, если ты от него откажешься, ждет — тоже после легиона орков — казнь у Ольвэ. Я тебе потом привезу его голову. Засушишь, поставишь на полочку, будешь любоваться. А тебя я не трону. Запру тут, и будешь жить, зная, что мог спасти их и не спас. Не отвечай сейчас. Финдекано поднял бледное, испуганное лицо, но губы его лишь судорожно дернулись, не в силах вымолвить ни звука от подлинного, черного ужаса перед этой бесконечной петлей осквернения. — Отведите его к остальным! — громко приказал лже-Мелькор, лениво махнув огромной ладонью и прерывая всякую возможность ответа. Надсмотрщики безжалостно ухватили Финдекано за плечи и поволокли обратно по темным переходам цитадели, оставляя его наедине с чудовищным выбором. Тяжелая железная дверь каземата с грохотом захлопнулась, и Финьо обессиленно рухнул на холодный гранитный пол. Кандалы на его руках издали короткий, испуганный звон. Внутри его разума бушевал настоящий пожар, выжигая последние крупицы эльфийской стойкости. Он только что шел к трону с безумной, но гордой мыслью принести себя в жертву, выкупить Майтимо и отца, как они выкупили его. Но Черный Вала не просто перехватил инициативу — он превратил эту жертвенность в изощренную, грязную пародию. Финдекано душили его собственные мысли. Взять их обоих на ложе. Стать для своего измученного отца и растоптанного друга финальным клеймом позора. Но альтернатива была за гранью добра и зла: легион орков, вечное умирание отца во льдах под объективом палантира, засушенная голова Майтимо на полке. Моринготто бил без промаха. Он лишил Финдекано права на отказ, заперев его в ловушке, где любой выбор вел к абсолютному осквернению. Майтимо и Нолофинвэ мгновенно подобрались, звеня цепями в полумраке. Они видели, в каком состоянии вернулся Финдекано — его лицо было бледнее ледяных торосов, губы синели, а взгляд блуждал, словно он смотрел на собственную казнь. — Финьо... — Майтимо рванулся вперед, насколько позволила цепь лодыжек, и протянул к нему скованные руки. — Что он сказал тебе? Какую цену он назвал? Говори, умоляю тебя! Финдекано медленно поднял голову. Он посмотрел на отца, затем на Майтимо. Ему хотелось солгать, скрыть эту мерзость, но он понимал, что времени нет и Враг ждет ответа. Сглотнув подступивший к горлу тяжелый ком, принц заговорил мертвым, лишенным всяких интонаций голосом: — Он предложил мне сделку. Сказал, что я могу спасти вас. Одного или обоих оптом. Нолофинвэ горько нахмурился, чувствуя, как под кожей пробегает ледяная судорога. — Каковы условия, сын мой? — тихо спросил верховный владыка. Финдекано закрыл глаза, и из-под его век хлынули горячие слезы. Он до крови прикусил губу, но все же вытолкнул из себя эти страшные, уродливые слова: — Я должен взять вас к себе на ложе в его покоях. Обоих. Неважно, кто будет сверху. Если я соглашусь — мы останемся здесь, втроем, в этой грязи. Но если я откажусь от кого-то из вас... или от обоих... Тот, от кого я откажусь, будет отдан легиону орков. Всему легиону. А потом... тебя, отец, узурпатор отправит бесконечно умирать во льды на северо-востоке, где никто не найдет твое тело, а мне даст палантир, чтобы я смотрел, как ты вмерзаешь. А тебе, Маэтимо... после легиона орков отрубят голову и отправят Ольвэ. А мне принесут твою высушенную голову. Чтобы я поставил ее на полку и смотрел на нее каждый день, зная, что мог вас спасти и не спас. Финдекано судорожно зарыдал, утыкаясь лицом в свои скованные ладони. Майтимо долго сидел неподвижно, всматриваясь в рыдающего на полу друга сквозь пелену собственных слез. Его измученный разум, уже прошедший через все круги ангабандского ада, в эту секунду сработал с пугающей, ледяной четкостью. Он понял, что Враг больше не пытается сломать их тела — он методично, по кусочкам вырывает из них саму способность оставаться эльфами. Рыжеволосый принц медленно подался вперед, и его кандалы тихо, уныло звякнули в сырой полутьме каземата. — А ты сам? — тихо, почти беззвучно спросил Маэдрос, заглядывая Фингону прямо в мокрые от слез глаза. — Я готов умереть, Финьо. Моя Клятва уже мертва, моя честь измазана в грязи тронного зала. Я даже выдержу этот легион орков... выдержал же я ту сотню! Мое тело перетерпит любую муку. Но что он сделает с тобой, если ты откажешься от этой сделки? Что будет с тобой, Финьо? Финдекано медленно поднял голову от скованных ладоней. На его бледном лице застыла маска такого бездонного, выжженного отчаяния, перед которым померкли бы и раны от бича Готмога. Он горько, едва заметно качнул головой. — Ничего, — шепотом ответил Финдекано, и этот шепот прозвучал страшнее грозового раската под сводами Тангородрима. — Он прямо сказал, что пальцем меня не тронет. Просто запрёт здесь. И заставит жить, зная, что я отказался вас спасти. Финьо судорожно вздохнул, и новая волна слез покатилась по его щекам, смывая копоть. — И это худшая из пыток, Майтимо, — сорванным, дрожащим голосом добавил он, переводя взгляд с друга на застывшего у стены отца. — Сидеть в этой темноте каждый день. Смотреть в палантир на то, как отец замерзает в безымянных льдах, и вытирать пыль с твоей засушенной головы на полочке. Знать, что цена вашей свободы и жизни была в моих руках, а я просто испугался грязи. Он не убьет мое тело, он сделает так, чтобы мой собственный разум жрал меня заживо до скончания веков. Нолофинвэ у стены закрыл глаза, и тяжелые цепи на его теле зловеще дрогнули. Петля затянулась окончательно, превращая их любовь, верность и готовность к самопожертвованию в идеальное орудие вечной ментальной казни для всей королевской династии нолдор. Майтимо пополз ближе к Финдекано, и короткая цепь его ножных кандалов жалобно звякнула о гранитные плиты. Он протянул свои скованные, израненные руки и осторожно, едва касаясь, положил ладони на плечи друга. В его глазах, где еще мгновение назад метался безумный страх, вдруг воцарилось ледяное, отрешенное спокойствие эльда, который уже перешагнул через край бездны и больше не боялся падения. — Это всего лишь тело, Финьо, — очень тихо произнес Нельяфинвэ, заглядывая Финдекано в самые зрачки. — Это больше ничего не значит. И ведь мы... уже. Лучше так, Финьо. Сделай это. Возьми меня на ложе. Лучше так, чем оставить тебя в его власти одного, сбежав в казематы Намо. Если я уйду в смерть, ты останешься здесь один на один со своим разумом. И это сожрет тебя. Я не брошу тебя одного в этой тьме. Я буду с тобой на этой постели. Финдекано слушал его, судорожно глотая воздух, а затем медленно перевел взгляд на Нолофинвэ. Нолофинвэ долго молчал. Его высокая фигура казалась высеченной из того же темного базальта, что и стены ангабандского каземата. Верховный владыка нолдор, еще недавно мечтавший о великих царствах Белерианда, сидел, опустив руки на колени. Тяжелые цепи безмолвно давили на его плечи. Он смотрел на Финьо, чье сердце сейчас разрывалось от невыносимого выбора, и на племянника, который добровольно предлагал до конца растоптать остатки своего достоинства ради чужого спасения. — Мой гордый старший брат отдал свою пламенную душу за детей... и за меня, — негромко, сочащимся глубокой, вековой горечью голосом заговорил Нолофинвэ. — Он ползал перед орками, а потом... пришел ко мне, прямо в их грязи. Мой племянник Майтимо уничтожил себя в тронном зале, чтобы ты, Финьо, просто дышал. Владыка медленно поднял голову, и его пустые, выплаканные глаза встретились со взглядом Финдекано. В них больше не было ни королевской строгости, ни гордости Второго Дома — только бездонная, угасающая любовь, которую Моргот превратил в идеальное орудие пытки. — Если я откажусь, если я выберу свою гордость и уйду замерзать на северо-восток, я стану причиной твоей вечной казни, — продолжал Нолофинвэ, и его кандалы коротко, зловеще звякнули. — Ты будешь смотреть в палантир на мою смерть и сойдешь с ума в этих стенах. Черный Вала победил. Он заставил выбирать между позором плоти и гибелью духа. Я не стану покупать свою чистоту ценой твоего безумия. Зови стражу и соглашайся на его условия. В этой Арде мне больше нечего терять. Финдеано медленно, словно преодолевая сопротивление самого воздуха подземелий, поднялся на ноги. Израненное тело не слушалось, а тяжелые цепи с оглушительным звоном потянулись за ним по ледяным плитам каземата. Каждый шаг к железной двери казался ему шагом на плаху, но перед глазами упрямо стояли два лица — Майтимо, готового пойти на всё, и Нолофинвэ, только что вынесшего самому себе страшный приговор. Финьо понимал, что за этой дверью его ждет абсолютная, черная бездна позора, но остаться здесь и позволить Врагу уничтожить их поодиночке было еще невыносимее. Он приблизился к массивной кованой створке и изо всех сил ударил по ней скованными кулаками. Глухой, раскатистый грохот заметался по коридорам. — Стража! — закричал Финдекано, и его сорванный, дрожащий голос сорвался на хрип. — Ведите меня к Мелькору! Я принимаю его условия! Я согласен на все! Слышите?! Ведите! За дверью раздался тяжелый, шлепающий шаг орков и издевательский, довольный хохот. Засов скрежетнул, впуская внутрь полосу блеклого, факельного света. Финьо даже не обернулся, чтобы посмотреть на отца и друга. Он зажмурился, судорожно глотая рвотную гарь подземелий, готовый шагнуть навстречу их общему кошмару. * * * Тяжелые двери огромного зала со скрежетом отворились, и орки ввели всех троих прямо к подножию исполинского возвышения. Грохот цепей на мгновение заполнил сырое, пахнущее гарью пространство, а затем умолк. Финдекано, Нолофинвэ и Майтимо застыли посреди гранитных плит. На черном троне, окутанный клубами тяжелого дыма, неподвижно восседал лже-Мелькор. На скованных пленников устремился спокойный, изучающий и ехидный взгляд. Владыка Севера долго молчал, переводя взор с одного бледного лица на другое, а затем ровно спросил: — Итак. Каково решение? Первым шаг вперед сделал Финдекано, и его кандалы коротко звякнули. Он не поднимал глаз, его губы дрожали, но голос прозвучал отчетливо: — Я согласен, Мелькор. Я возьму их на ложе, как ты требовал. Только сдержи свое слово и не трогай их. Следом шевельнулся Майтимо. Рыжеволосый принц расправил израненные плечи и посмотрел прямо в сочащиеся Тьмой зрачки Врага мертвым, выжженным взглядом: — Я разделю это ложе. Мое тело в твоей власти, Черный Вала. Делай то, что задумал. Последним заговорил Нолофинвэ. Его высокая фигура казалась каменным изваянием, а голос сочался бездонной, вековой горечью: — Я не стану покупать свою чистоту ценой безумия сына. Я тоже согласен. Мы примем этот позор. Лже-Мелькор удовлетворенно выпрямился, и на его губах заиграла тонкая, торжествующая усмешка. Он медленно развел огромные обожженные руки в стороны. — Прекрасно, — тихо произнес хозяин Ангабанда. — Я знаю, как много значит для вас данное слово. Ваша эльфийская честь, ваши нерушимые обеты... Итак. Пообещайте мне, что то, на что вы согласились, вы трое станете делать каждую ночь. И что не станете пытаться сбежать или вредить мне. Клясться в верности или подчинении, заметьте, не требую. Всего лишь — соблюдать обещанное, делать это еженощно втроем, не сбегать и не вредить. Пленники переглянулись в гробовой тишине зала. Ловушка захлопнулась окончательно, превращая их минутную жертву в бесконечный, регламентированный ритуал рабства. Но деваться им было совершенно некуда — позади были легионы орков, лед Пустоты и казнь у Ольвэ. — Обещаем, — глухо, в один голос выдохнули они, скрепляя этот страшный договор. Моринготто коротко щелкнул пальцами. Вокруг пленников немедленно засуетились орки с кузнечными инструментами. С оглушительным скрежетом черное ангабандское железо было сбито с их запястий и лодыжек. Тяжелые кольца с грохотом посыпались на гранитные плиты. Не успели эльдар сделать и вздоха свободы, как из густой тени за спиной Владыки беззвучно соткались массивные, пылающие силуэты балрогов. Огненные демоны Готмога бесцеремонно подхватили пленных нолдор в свои могучие лапы, взмахнули тяжелыми крыльями и стремительно понесли их прочь из тронного зала, устремляясь куда-то по лабиринту переходов цитадели Врага.