Для этой звезды

Балроги с тяжелым гулом вылетели сквозь одно из исполинских верхних окон цитадели и могучими рывками крыльев взвились в грозовое небо над Тангородримом. Холодный северный воздух обжег пленников, но полет длился недолго. Огненные демоны начали стремительное снижение и вскоре с глухим стуком приземлились на каменистый берег озера Митрим. Здесь, посреди безмолвной серой равнины Белерианда, эльфов ждало то, чего они никак не могли ожидать в угодьях Врага. Перед ними высился роскошный, огромный шатер, сшитый из тяжелых черных шелков. Внутри него уже горели несколько медных жаровен, наполняя пространство густым, сухим теплом и приятным, успокаивающим ароматом можжевелового дыма. Посреди шатра раскинулось исполинское ложе, выстланное мягкими медвежьими и волчьими мехами. Чуть в стороне ломился от яств низкий резной столик: сочное запеченное мясо, острые сыры, свежая выпечка, редкие деликатесы, ягоды и фрукты. Рядом высились кувшины, полные темного, роскошного и очень крепкого вина — и оно сейчас действительно казалось самым необходимым. В дальнем углу шатра была врыта просторная каменная купель, возле которой ровными рядами стояли кувшины с ароматными бальзамами и лежали костяные гребни. Балроги без церемоний побросали троих эльфов на мягкие, расстеленные по всей площади ковры. Один из демонов, чье тело дышало невыносимым жаром, лениво протянул когтистую лапу к купели. Вода в камнях мгновенно закипела, повалил густой, белый пар. Готмог глухо, утробно пробасил, отчего шелковые стены шатра задрожали: — Лезьте, пока нагрел. Второй раз греть не стану, я вам не слуга. С этими словами демоны тяжело оттолкнулись от земли. Вскоре их огромные черные тени начали мерно кружить высоко в сером небе Митрима, зорко охраняя периметр, но больше не спускаясь ниже. Финдекано, Нолофинвэ и Майтимо остались одни. Первое, что бросилось им в глаза среди богатых угощений на столе — это идеально гладкий, темный стеклянный шар палантира. Он слабо мерцал изнутри зловещим внутренним огнем. Враг не собирался оставлять их без присмотра; этот артефакт ясно давал понять, что из Ангбанда за каждым их движением пристально наблюдают. Ощущения эльфов были дикой, болезненной смесью из облегчения и нового, еще более глубокого ужаса. С них сняли кандалы, их вырвали из удушливых казематов, окружили невероятным, почти издевательским комфортом — но всё это было лишь декорацией для регулярного исполнения их позорного договора. Чистое тепло жаровен и запах можжевельника казались святотатством после всего пережитого. Майтимо медленно зашевелился, превозмогоя застарелую боль в израненном нутре. После той кошмарной сотни орков его, конечно, наскоро обмыли в цитадели, но с тех пор они слишком долго сидели в грязной камере подземелья, скованные и запертые в сырости. На коже давно запеклась кровь, а в тело намертво въелась удушливая, липкая вонь ангабандского каземата, смешанная с застарелым запахом пота и страха. Врожденное эльфийское стремление к чистоте взяло верх над оцепенением. Шатаясь, Майтимо поднялся на ноги и посмотрел на купель, от которой валил спасительный пар. — Вода... — мертвым шепотом произнес старший сын Феанаро. — Нужно смыть это. Смыть эту грязь и ангбандский смрад. Нолофинвэ, бережно поддерживая Финьо под руку, помог сыну подняться. Они оба были бледны, истощены ментально, но держась друг за друга, зная, что скрывать им больше нечего, все трое медленно дотащились до края каменной купели. Они окунулись в горячую купель одновременно. Горячая вода быстро потемнела, смывая запекшуюся кровь и липкую тюремную копоть, унося последние осязаемые следы казематов. Они жадно терли кожу ладонями, пытаясь соскрести саму память об Ангбанде, но ни один бальзам и ни один гребень не могли смыть то знание, которое они теперь несли в своих сердцах под бдительным, немигающим взором черного шара на столике.  Они вышли из купели, бережно помогая друг другу, и закутались в чистые черные шелка, оставленные в углу шатра. Голод, мучивший их долгие дни в ангбандских застенках, заявил о себе резкой, сводящей судорогами болью в желудках. Ни один из них давно не имел возможности нормально поесть, и теперь, оказавшись перед ломящимся от яств столом, они поначалу ели молча, лихорадочно, почти забыв о королевском достоинстве. Свежий хлеб, сочное мясо и сладкие деликатесы возвращали телам силы, но вместе с силами возвращалось и чёткое, кристальное осознание того позора, который им предстояло совершить. Тогда Финдекано потянулся к кувшину с вином. Оно было густым, темным и невероятно крепким. Принц налил полные кубки Нолофинвэ, Майтимо и себе. Они пили жадно, глоток за глотком, стремясь лишь к одному — залить, выжечь алкоголем леденящий душу ужас и удушливый стыд. Кувшин пустел за кувшином. Тяжелый хмель быстро впитывался в истощенные тела, разливаясь по жилам обманчивым, горячим онемением. Когда в головах совсем уж зашумело, стирая грани между жутким настоящим и далеким прошлым, они вышли из шатра наружу. Ночной Митрим встретил их прохладным ветром и мириадами ярких, немигающих звезд, отражавшихся в гладкой озерной воде. Опьянение вызвало в их душах странный, отчаянный порыв — отголосок прежнего валинорского величия. Стоя на пустынном каменистом берегу, обнявшись за плечи, чтобы не упасть, они запели. Это были древние, прекрасные песни нолдор о свете, о походах Оромэ и о красоте Тириона. Их голоса, чистые и сильные, летели над безмолвной равниной Белерианда, заглушая тихий шелест волн и заставляя кружащих в вышине балрогов недовольно встряхивать огненными крыльями. Эльфы пели исступленно, вкладывая в эти звуки всю свою угасающую суть, словно пытались выплакать в песне свои покалеченные души. Они пели долго, теряя счет времени в хмельном беспамятстве. Внезапно Финдекано осекся на полуслове, и его чистый голос мгновенно потонул в звенящем безмолвии ночи. Налетел резкий, леденящий душу порыв северного ветра со стороны Тангородрима. Холодный воздух, пахнущий гарью и пеплом, мгновенно протрезвил эльфов, срывая с их плеч обманчивую хмельную легкость. Они замерли на каменистом берегу озера, тесно прижавшись друг к другу. Прекрасные песни о валинорских садах растаяли без следа. Хмель выветривался пугающе быстро, оставляя в головах лишь глухую боль, а в сердцах — ледяное оцепенение. Майтимо горько сглотнул, окончательно приходя в себя под этим пронизывающим ветром. Он медленно повернул голову к черному шелковому шатру, сквозь полог которого пробивался блеклый свет жаровен, и вспомнил о палантире, немигающе ждущем их на столике. На его бледном лице застыло выражение полного, каменного отрешения. — Хорошо, что здесь... и так... а не под насмешки орков посреди казематов... — тихо, с невыносимой, мертвой усмешкой произнес Майтимо, и его пальцы судорожно сжались. — Мы бы в любом случае не смогли отказаться. «Что значит для нас данное слово»... Идем. Мы сделаем то, что должны. Финдекано шел рядом с ним, обхватив себя руками за плечи, и его темные глаза отражали лишь холодный блеск далеких звезд Белерианда. — Он хочет, чтобы мы ощутили, что нам есть что терять, — сорванным, дрожащим голосом ответил Фингон, заглядывая другу в самые зрачки. — В казематах нам оставалось бы только желать смерти, а здесь... здесь он заставляет нас беречь этот позорный покой ради жизней друг друга. Нолофинвэ долго молчал, кутаясь в полы черного шелка. Его взгляд был устремлен на гладкую, как темное стекло, поверхность озера Митрим. Налетевший с севера ветер шевелил его длинные волосы, но верховный владыка нолдор больше не замечал холода. На его измученном лице проступила пугающая, отрешенная мудрость сломленного короля. Он медленно повернулся к сыну и племяннику. Багровые полосы от кандалов на его запястьях уродливо темнели в полумраке. — Он хочет, чтобы мы сами охраняли свою тюрьму, — тихо, сочащимся ледяной трезвостью голосом произнес Нолофинвэ. — Этот шатер, вино, меха и деликатесы — не милость. Это цепи, которые мы не сможем разбить, потому что сами дорожим жизнями друг друга. В казематах, под улюлюканье тварей, мы могли бы ожесточиться, возненавидеть его или сойти с ума, перешагнув черту. А здесь, в этом уединении, он оставляет нам остатки разума только ради того, чтобы мы каждую секунду помнили: один неверный шаг, одна попытка сломать договор — и этот шелк мгновенно превратится в лед Пустоты и орочьи казармы. — Он сделал глубокий, тяжелый вздох. — Пойдемте, — негромко добавил он, и в его голосе прозвучало окончательное, мертвое смирение. — Мы заплатим эту цену. Теперь мы сами — надсмотрщики над собственной честью. Врагу даже не нужно держать здесь стражу, ведь наше обещанное слово держит нас крепче любого ангабандского железа. С этими словами Нолофинвэ первым развернулся спиной к озеру и пошел к черному пологу шатра, увлекая за собой Фингона и Маэдроса Когда полог черного шатра захлопнулся, отсекая холодный ветер Митрима, трое эльфов оказались в удушливом, замкнутом пространстве, где можжевеловый дым мешался с запахом дорогих бальзамов. Меха на исполинском ложе манили обещанием тепла, но палантир на столике слабо пульсировал багровым огнем, напоминая, что за каждым их движением пристально следят. Минуты текли в звенящей, невыносимой тишине. Никто не решался сделать первый шаг, пока Майтимо, сокрушенно вздохнув, не нарушил это оцепенение. Он первым решился переступить черту позора, стремясь взять самую грязную и болезненную часть договора на себя. Майтимо медленно приблизился к ложу, сбрасывая шелковый плащ. — Давай как и тогда, — тихо, мертвым голосом произнес он, готовый ради спасения близких вновь принять всю тяжесть и муку на самого себя. Однако Финьо отказался, перехватив его руки, покрытые глубокими ссадинами от кандалов. Его темные глаза, полные слез, смотрели на Майтимо с непреклонной, яростной заботой. — Нет, Нельо, — твердо произнес Фингон, силой усаживая друга на мягкий мех и не позволяя ему двигаться дальше. — Я же знаю, что тебе до сих пор больно. Твое тело разорвано сотней орков. Я не стану причинять тебе новую муку ради забавы Врага. В этот раз я приму тебя. * * * Финьо соскользнул с израненного тела Майтимо, тяжело и прерывисто дыша в удушливой полутьме шатра. Его кожа была покрыта каплями пота, а сердце бешено колотилось о грудную клетку, но первая часть еженощного долга была исполнена. Не давая себе ни секунды на передышку и осознание содеянного, принц медленно повернулся к противоположной стороне огромного ложа. Там, прижавшись спиной к вороху волчьих мехов, лежал Ноло. Эту грань переступать было намного страшнее, чем всё, что происходило до этого момента. Одно дело — делить ложе с близким другом, и совсем другое — осквернить саму кровную связь, перешагнув через священный статус отца и сына. Разум Финдекано цепенел, а к горлу подкатывала тяжелая, свинцовая тошнота под немигающим багровым оком палантира. Отец не открывал глаз, его губы были сжаты в узкую линию, а пальцы судорожно впивались в мех ложа. Кто из них должен был взять на себя более позорный, принимающий удел под бдительным взором Врага? Любое решение ломало их до самого основания. Преодолевая этот парализующий ужас, Финьо сделал мизерное движение вперед, сокращая расстояние между их телами, пока Нолофинвэ судорожно вздохнул, приготовившись разделить этот финальный, немыслимый позор со своим единственным сыном. Нолофинвэ медленно открыл глаза, и в их пустой, выжженной глубине Финьо увидел окончательное, мертвое решение. Отец перевернулся и лег ничком, чтобы Финдекано не видел его лица. Так было хоть немного, но легче для них обоих. Финьо судорожно, со всхлипом вздохнул, когда его плоть коснулась тела Нолофинвэ. Разум принца кричал от святотатства, но он был вынужден двигаться, направляя себя внутрь собственного государя под немигающим, багровым оком палантира. Ноло уткнулся лицом в меха, сжав зубы, пока Майтимо в углу ложа отвернулся, зажмурившись до искр в глазах, не в силах выносить этот финальный, калечащий крах их некогда гордого рода. Когда всё было кончено, они не стали возвращаться к каменной купели внутри шатра. Оставив душное, пахнущее бальзамами и можжевельником пространство, трое эльфов один за другим вышли наружу, под холодный и пронзительный ветер Митрима. Они медленно спустились к самому краю озера и безмолвно окунулись в его темные, леденящие воду глубины. Вода, в которой неподвижно отражались далекие, чистые звезды Белерианда, мгновенно приняла их тела, смывая пот, слезы и физические следы только что исполненного договора. Этот холод принес секундное, онемелое облегчение измученной плоти, хотя и не мог коснуться калечащей ментальной раны, оставленной Врагом. А потом они долго сидели на каменистом берегу, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться после ледяного купания. Финдекано притащил из шатра оставшиеся кувшины, и они молча сидели у самой кромки воды, допивая вино. Благо его было много, и крепкий, тяжелый хмель снова помогал заглушать звенящую, невыносимую тишину, укутывая их сознание спасительным туманом.