Для этой звезды

Саурон, вернувшись в тронный зал спустя несколько дней, застал своего повелителя в на удивление благодушном настроении. Лже-Мелькор сидел, закинув ногу на ногу и лениво листая какие-то чертежи, принесенные из нижних ярусов кузниц. При появлении Гортхаура он поднял голову и криво усмехнулся. — Проект размазывания граней допустимого у нолдорских лордов продолжаем с той же тонкостью, — ровно произнес Владыка Ангбанда, и его глубокий голос эхом покатился по залу. — Пока всё идёт отлично. Исполняют, представь себе, ещё и с песнями. Саурон удивленно моргнул, и в его желтых глазах промелькнуло плотоядное любопытство падшего майа. Он подался вперед, хищно улыбаясь. — О... — вкрадчиво протянул Гортхаур, наклоняя голову. — Они поют прямо во время... — Нет, не в процессе... — лже-Мелькор пренебрежительно махнул забинтованной рукой, прерывая полет фантазии своего помощника. — Ну ты пошляк, Гортхаур. Остепенись. Они на берегу озера орут свои валинорские ностальгические гимны, перед тем как в палатку лезть. Стресс снимают алкоголем и искусством, развлекаются как умеют. Он на мгновение задумался, подперев подбородок огромным кулаком, и на его губах появилась леденящая душу, циничная усмешка человека из будущего, который мысленно примерял этот сюжет к какому-нибудь безумному арт-хаусному зрелищу. — Хотя... я бы на это посмотрел, — лениво протянул Владыка. — Да. Как они поют и трахаются одновременно. Оригинально же. В духе Перворожденных. Высокая трагедия в три голоса, со стонами в правильной тональности. Саурон понимающе рассмеялся, оценив изящество этой издевки. * * * Существование Нолофинвэ, Финдекано и Майтимо на берегу озера Митрим было странным, сюрреалистичным и лишенным всякого подобия привычной реальности. Вокруг расстилался серый, суровый Белерианд, окутанный вечной ночной прохладой, но внутри их черного шелкового шатра всегда царило густое, можжевеловое тепло. Пищу — причем роскошную, сочные мясные яства и редкие деликатесы — а также вина, достойные самого пышного валарского пира, им исправно и безмолвно тягали вестницы — летучие мыши. Они опускали корзины и кувшины у порога и тут же растворялись в темном небе. Раз в условные сутки к шатру заглядывал уже ставший знакомым балрог, чье прибытие они научились угадывать по тяжелому, сотрясающему землю шагу и багровому отсвету на шелковых стенах шатра. Огненный демон действовал с будничной, почти карикатурной исполнительностью: лениво протягивал лапу к каменной купели, заставляя воду исходить густым паром, а затем начисто испепелял скопившиеся за шатром отходы. В его яростном пламени сгорало абсолютно всё, включая пустые винные бутыли, которых с каждым разом за палаткой скапливалось все больше. Без этого тяжелого, темного хмеля эльфы просто не могли бы заставить себя возвращаться к меховому ложу. Со временем страх перед огненными палачами Ангбанда притупился, сменившись циничным, выжженным изнутри безразличием. Майтимо, вконец оборзев от этой абсурдной сытой неволи и постоянного опьянения, однажды лениво прислонился к опоре шатра и с кривой, дерзкой усмешкой бросил занятому уборкой демону: — Пошли купаться? Балрог даже не повернул своей массивной, окутанной дымом головы. Он со свистом пустил струю пламени на очередную гору пустой тары, превращая стекло в жидкий шлак, и глухо, утробно отшутился: — Ты б остальных двоих купаться в Хелькараксэ в полынье позвал. Думаешь, я плавать не умею? В жидкой лаве — ох, кайф. А тут холодрыга нафиг и состав жидкости не тот. Огненный великан тяжело развернулся, обдав эльфов волной сухого жара, и зашагал прочь, оставляя их на берегу озера в компании наполовину опустошенных кувшинов и немигающего палантира. * * * Самым ужасным было то, что их моральные терзания от бесконечного повторения тех же действий со временем начали притупляться. То, что поначалу казалось сокрушительным падением души, постепенно превратилось в неизбежную, обыденную рутину, лишенную прежнего острого накала. Плотски же то, что с ними происходило в теплом шелковом шатре под мехами, ну никак не тянуло на пытки. Окруженные роскошью, согретые можжевеловым дымом и лучшими винами, их тела начали жить своей собственной, независимой от разума жизнью. Сначала, когда плоть окончательно привыкла к регулярным слияниям, ушла изнуряющая боль. Движения сделались плавными, уверенными и привычными. А потом, в одну из бесчисленных ночей, когда хмель лишь слегка туманил мысли, среди мехов вдруг промелькнули первые, пугающие искры подлинного плотского удовольствия. Телесный восторг, рожденный совершенством эльдарских хроар и близостью любимых существ, отозвался внутри каждого из них тяжелой, горячей волной. И это удовольствие напугало их по-настоящему. Оно оказалось страшнее всех казематов Ангбанда и легионов орков, вместе взятых. Враг не просто заставил их подчиниться — его условия пробудили в их телах то, что теперь откликалось на этот позор желанной сладостью. После очередной такой ночи, когда дыхание наконец выровнялось, а палантир на столике продолжал безмолвно пульсировать багровым огнем, Финьо бессильно уткнулся лицом в мокрые от пота меха ложа. Его плечи судорожно вздрагивали, а пальцы в кровь раздирали дорогой ворс ковра. — Мы искажены... — отчаянно, надрывно прошептал Финдекано, и его сорванный голос задрожал в душной тишине шатра. — О, Эру, мы искажены до самого основания... Нам... нам это нравится, Нельо. Мое тело ждет этого. Мы стали тварями его искажения. Майтимо лежал рядом, уставившись пустым, выжженным взглядом в шелковый свод палатки. Он не пытался спорить или утешать друга. Кожа его горела от недавних ласк, и сознание того, что их благородство и верность окончательно переродились в порочную страсть, лишало последних сил к сопротивлению. Нолофинвэ медленно приподнялся на локтях, и тяжелые волчьи меха соскользнули с его широких плеч. На его бледной коже, освещенной лишь багровыми углями угасающих жаровен, еще блестели капли пота. Он долго смотрел на своего плачущего сына, а затем перевел взгляд на Майтимо. В глазах верховного владыки нолдор не было осуждения — в них застыла вековая, выжженная до самого дна мудрость. — Арда Искаженная, Финдекано, — негромко, сочащимся ледяным спокойствием голосом произнес Нолофинвэ. — Сама наша плоть создана из элементов, в которую Восставший в Мощи давным-давно подмешал свою силу. Наши тела просто поддаются законам этого мира, когда уходит боль. Ноло тяжело опустился обратно на постель, уставившись в шелковый черный потолок, и горько, едва заметно улыбнулся.— Черный Вала оказался коварнее, чем мы ожидали, — продолжал он, и его пальцы судорожно сжались на мягких шелках покрывал. — Он не стал мучить нас каленым железом, потому что дух нолдор умеет презирать физическую боль. Он бьет по нашему разуму. Он заставил наши тела получать радость от позора, чтобы мы сами начали считать себя чудовищами. Настоящая пытка начинается именно сейчас, когда нам некого винить в этом удовольствии, кроме самих себя. Он повернулся на бок, мягко положив руку на вздрагивающее плечо сына. — Не кори себя, Финдекано, — тихо добавил Ноло. — Мы лишь держим слово, раз уж он вырвал его у нас. А то, что плоть берет свое — лишь доказательство, что мы всё еще живы. И во тьме нам осталось беречь только это.