Для этой звезды

После завершения грандиозных празднеств гости начали постепенно покидать Тангородрим, разъезжаясь по своим уделам. Вскоре и сами новобрачные оставили цитадель Севера, отправившись в долгое, уединенное путешествие по прекраснейшим уголкам Эа. А в опустевшем, притихшем Ангбанде для Майтимо наступил новый виток позора. Обещанная воспитательная порка за растление воинов Врага на боевом посту, увы, вовсе не была злой шуткой Владыки. И исполнять эту экзекуцию было поручено Саурону. Гортхаур подошел к делу с присущей ему педантичностью и холодным изяществом. По особому указанию шлепать Майтимо было предписано исключительно по голой заднице — так выходило намного позорнее и стыднее. Принца нолдор привели в полутемный, пустой зал, где Саурон лениво прошелся вдоль колонн, демонстративно разминая в пальцах гибкий, свистящий кожаный хлыст, и обернулся к нему с безупречной, хищной улыбкой. Майар-прислужники оставили Майтимо совершенно нагим, сорвав тяжелые алые шелка праздничного облачения. Его уложили на длинную, гладкую каменную лавку для наказаний, и Саурон лично защелкнул тяжелые металлические крепления на его запястьях, лодыжках и широком обруче вокруг талии. Хватка фиксаторов оказалась настолько плотной, что нагой принц нолдор ощутил — в этой позорной позе не поерзаешь и не дернешься, как ни старайся. Он остался абсолютно беззащитным. Гортхаур медленно обошел лавку кругом, оценивая надежность креплений с привычной ему дотошностью майа-кузнеца. На его красивом, холеном лице не было ни ярости, ни сострадания — только безупречное, холодное изящество исполнителя, взявшегося за рутинную воспитательную работу. Он плавно приподнял руку, и прикинул вес орудия кары в ладони. Зал Ангабанда застыл в гробовой, звенящей тишине, нарушаемой лишь далеким гулом подземных огней. Первый резкий, хлесткий удар с коротким хлопком опустился на голую задницу Майтимо, мгновенно прочерчивая на бледной эльфийской коже яркую, горящую багровую полосу. Рыжеволосый принц до хруста сжал челюсти, намертво сцепляя зубы, чтобы не издать ни единого стона, пока Гортхаур размеренно и педантично отсчитывал нанесенные удары. Майтимо упрямо сцепил зубы, готовый скорее раздробить их, чем позволить хоть одному стону сорваться с губ. Каждый новый свист хлыста отзывался в его распластанном теле обжигающей полосой боли, но нагой принц нолдор сносил экзекуцию со всей стойкостью, на которую только был способен. Его кожа, еще хранившая внутреннее пламя лавового озера, багровела удар за ударом. Саурон же, размеренно опуская хлыст, вовсе не собирался облегчать его участь безмолвием. Напротив, он принялся ехидно комментировать процесс порки, заставляя скованного и нагого принца гореть от еще более невыносимого, удушливого стыда: — И как тебя только угораздило, Феанарион? — вкрадчиво, с неизменной мягкой ухмылкой шептал майа, нанося удар за ударом. — Весь Ангбанд гудит от твоих лавовых похождений, Владыка до сих пор ухахатывается. Терпи, терпи, Пламенный ты наш, за такое вопиющее безобразие тебе положено сполна. Каждая ядовитая фраза Гортхаура била по гордости Майтимо не менее прицельно, чем хлыст по телу, а обруч на талии и кандалы намертво держали его на лавке, лишая малейшего шанса уклониться от этого изощренного, затянувшегося издевательского избиения. Майтимо задыхался — не столько от боли, сколько от удушливой, невыносимой концентрации позора. Каждый свистящий удар Майрона, впивающийся в обнаженную плоть, словно выжигал на его коже клеймо абсолютной, карикатурной капитуляции. «Господи, как же глупо, как по-идиотски я попался... — исступленно думал Маэдрос, утыкаясь лицом в холодную, гладкую каменную лавку и до хруста сжимая челюсти. — Ведь сам же полез. Из чистого, порочного любопытства. Пропадать так пропадать, да? Ну вот ты и пропал, Феанарион. Лежишь тут голышом, и правая рука Врага педантично хлещет тебя по заднице, как нашкодившего мальчишку, пока весь Ангбанд ухахатывается над твоими похождениями». Слова Саурона про то, что Эонвэ теперь сдаст его братьям с потрохами, жгли изнутри сильнее самого хлыста. Майтимо ментально стонал от одной мысли о том, какое лицо будет у его гордого, безумного отца на верфях Альквалонде, когда до него докатятся вести о лавовых «внуках» от огненного демона. «Но самое паршивое, — мелькнула в его раскаленной голове горькая, судорожная мысль, когда очередной удар прочертил багровую полосу чуть ниже поясницы, — что Финьо... Финьо ведь тоже там, на пристани, ржал вместе со всеми. Предатель... И дома, на нашей огромной, новой кровати, он мне это припомнит. Обязательно припомнит». И всё же, сквозь этот унизительный, горящий стыд, Майтимо с пугающей ясностью осознавал: ему не было по-настоящему плохо. Внутренний огонь, который он добровольно принял в себя в лаве, глухо бурлил в венах, упрямо превращая эту экзекуцию во что-то извращенно-осязаемое, живое. Он больше не был невинной жертвой. Он был полноценным, сознательным участником этого безумного ангабандского абсурда, и эта порка была лишь честной, пусть и  стыдной расплатой. * * * Доставили избитого Майтимо обратно к шатру, где его в тревоге уже ждали Нолофинвэ и Финдекано, вовсе не балроги. В качестве финального издевательства и явной насмешки над его свежей репутацией растлителя, нагого принца бережно притащили на ковры огромные летучие мыши-вестницы. Задница у Майтимо немилосердно горела. Ноло и Финьо мгновенно бросились к нему, но заветных баночек с бальзамами нигде не оказалось — целебную мазь Саурон изъял из их шатра, с очевидным умыслом. Майтимо уткнулся лицом в меха их нового ложа, едва сдерживая судорожные вздохи от пульсирующей боли. Однако их ежедневной телесной повинности никто не отменял, а сумерки уже сгущались над зеркальной гладью Митрим. Пальцы Финьо осторожно, едва ощутимо коснулись бедер Майтимо. — Ну что, Пламенный... — ехидно прошептал Финдекано, обдавая его горячим дыханием. — Скажи мне... как тебе вообще пришло в голову подкидывать поленья в этот огонь? И каково это вообще — когда тебя принимает в себя огненный майа? — Лава... плотнее воды, Финьо — со стоном выдохнул Майтимо, устремляя на друга потемневший, влажный взгляд. — И обволакивает до самых костей... Будто тебя целиком переплавляют в металл и пламя. Если интересно — иди ко мне, сам почувствуешь. Внутренний огонь-то во мне остался. Его пальцы собственнически перехватили запястье Финдекано, сплетая их тела в этой душной, обжигающей близости. Зад Майтимо горел огнем, мази не было, но он больше не бежал от искажения и не просил пощады, погружаясь в их общее, извращенное и болезненное удовольствие. * * * Зашуршали огромные крылья, и в просторный док, где усердно работали Феанаро и его сыновья, как раз доделывая верхнюю палубу деревянного судна, снизошел Эонвэ. Феанаро сразу отложил топор, весь перепачканный древесной стружкой и смолами. Он шагнул навстречу, и в его глазах вспыхнул огонь надежды и тревоги. — Ты его видел? — резко, ловя каждое движение гостя, спросил он. — Он жив? Что Моргот с ним делает? Эонвэ смущенно ответил, опуская взгляд на деревянные доски причала: — Я видел его живым и целым, и он даже не разлучен с другом. Но... не могу сказать тебе, что ему не причиняют вреда. Со слов первого из слуг Моргота, которые тот изрек прямо при мне, Майтимо грозила жестокая порка... — Эонвэ замолчал, посмотрев на Феанаро долго и очень задумчиво: — ...но за деяния, за которые, думаю, ты и сам бы его выпорол. Лицо великого мастера нолдор мгновенно потемнело от ярости, а пальцы судорожно сжались в кулаки. — Что ты такое говоришь?! — грозно воскликнул Феанаро. — Да я бы... сына... Но что он натворил в этом проклятом Ангабанде?! Эонвэ заговорил с явным трудом, окончательно смутившись под этим гневным, проницательным взором Пламенного Духа: — Кара ему назначена... за растление балрога. И еще... ты, Пламенный Дух, скоро станешь далеко не самым пламенным существом в своем роду, уступив пальму первенства внукам. Будущим полумайар огня. — Но балроги не девы? — ошарашенно выдавил из себя Куруфин, застыв с молотком в руке посреди недостроенной палубы. — Для майар плоть лишь одежда, и она может стать любой, сообразно желаниям, — смущенно, но сухо пояснил Эонвэ. Тут из угла дока раздался издевательский смех Келегорма. Тот отбросил в сторону канат, оскалился и сквозь слезы выдавил: — Так это если я с тобой, Эонвэ... ты мне тоже выводок пернатых детишек нарожаешь? — Да как ты смеешь! — Эонвэ мгновенно вспыхнул от искреннего божественного возмущения, а воздух в доке опасно зазвенел. — Я явился сюда с вестями о твоем брате, а не ради твоих грязных шуток! Повелитель ветров гневно расправил плечи, готовый оборвать это кощунство штормовым порывом, но взгляд самого Феанаро заставил его осечься. Пламенный Дух не впал в истерику и не издал ни звука. Его лицо, перепачканное дегтем, сделалось пугающе неподвижным, словно высеченным из обсидиана, а в глазах зажегся тот самый тяжелый, неистовый огонь, который когда-то повел за собой целые народы. Великий мастер вогнал топор прямо в недостроенную палубу, заставив Куруфина и Келегорма мгновенно заткнуться. Он выпрямился во весь свой немалый рост, и от него повеяло такой осязаемой, яростной мощью, что даже Эонвэ невольно отступил на полшага. — Мой первенец выжил в кромешном аду, — глухо, сочащимся смертоносным покоем голосом произнес Феанаро, и его голос заставил задрожать деревянные балки дока. — Он нагнул одного из боевых демонов Врага, из тех, кого сама Паучиха боялась. Кровь Пламенного Духа, что смешалась с самим огнем — это лучшая насмешка, которой мой сын мог посмеяться над всем Ангбандом. Он круто развернулся, дернув плечом, и легким, точным движением вырвал топор из дерева, возвращаясь к работе над палубой, словно разговор был окончательно исчерпан, а Эонвэ здесь больше не существовало. Внутри Феанаро, за этим внешним неистовым величием, бушевало настоящее, черное пламя. Горькие, ядовитые мысли въедались в его разум глубже, чем смолы и древесная стружка в кожу. Он слишком хорошо помнил тех огненных тварей, что когда-то обрушили яростное пламя на его корабли, помнил, как именно они стали причиной плена для них всех. И тех орков в подземельях Ангбанда он тоже помнил — великий мастер содрогнулся всем телом от этого удушливого воспоминания. Майтимо ведь тоже... прошел через всю эту орочью мерзость. Но с балрогом его первенец... он ведь сделал это не по приказу. Его теперь наказывают... за растление. Немыслимо! То есть Майтимо сам... балрога?! Как эту жуткую, пахнущую гарью тварь вообще можно было... пожелать?! Что за безумие они там творят с ним в плену, как Моринготто умудрился настолько исказить дух Нельо? А ведь там, на Севере, оставался не только Майтимо. Там были и брат, и племянник Феанаро. Он горько, выжженно усмехнулся про себя — полуплемянник и полубрат... В голове звенящим, калечащим эхом отозвались издевательские слова Моринготто: «Что скажет отец твой, где оставил ты брата?». Он, Феанаро, оставил Нолофинвэ в лапах Врага, причем привел его туда сам, в своей тщетной, гордой попытке спасти. Да уж, «спас»... Великий мастер яростно опустил топор на дерево, даже не подозревая, к какому чудовищному позору на самом деле принудили Ноло и Финьо на мехах у Митрим.