Для этой звезды

Финьо, после очередного неизбежного их слияния на меховом ложе, сидел на берегу Митрим, подставляя лицо прохладному ветру, и перебирал в голове мысли. Он всё время натыкался на одну неуловимую... шероховатость. И вдруг до него дошло. Феанаро. Феаноринги. Ольвэ не казнил их! Он наказал их... кораблями. То есть он, Финдекано, не спас Майтимо. А наоборот, утянул его в эту яму. И теперь Майтимо... стал тем, чем стал. Это была полностью вина его, Финьо, эгоистично испугавшегося одиночества и памяти. Вот отца, разве что... Финьо... спас. Если можно это так назвать. Накатила немыслимая горечь. Их двое, он и отец — это всё, что вообще осталось от Второго Дома. Не считая немногочисленных вдов, что избежали исхода и остались в Амане. Моринготто мог сколько угодно играть в благо, сажать Деревья и отмывать орков. Но то, как он истребил Второй Дом — худшее из всех его деяний. Это было даже хуже, чем то, как он поступил с Валар. Там, в Амане, он хотел сгубить одного лишь Тулкаса... ну, или просто ослабить остальных Валар. А идущих по льдам Хэлкараксэ он истребил абсолютно сознательно. Просто направив голодную паучиху — сквозь них. Финдекано стало очень холодно. А что на самом деле стало с фэа погибших во льдах? Отлетели ли они в Чертоги Мандоса, откуда всё же есть надежда вернуться, особенно теперь, когда больше нет строгого Намо? Или паучиха пожрала их души там, во льдах, точно так же, как пожрала тела? Так же безвозвратно, как пожрала потом и самих великих Валар? * * * Ноло тоже думал о брате. С горечью и толикой зависти. «Твоя клятва, брат... должна была дотла сжечь твой Дом. Погубить тех, кто слепо шел за тобой. Но мир перевернулся, и ты уцелел, Феанаро. А немыслимые, наихудшие горести пали... на нас, последовавших в Исход за тобой. Ты лил кровь в Гаванях — и, вопреки всему, вернулся туда. Ты - в Амане, что тебе столь сурово запретили прежде Валар. Но они погибли, и тебя... просто некому выгонять. А мы?.. Мало было нам смертоносных Льдов? Души моих несчастных детей и верных воинов безвозвратно пожраны ненасытной Унголиант. Кроме Финьо, котороый... с которым... — Ноло сглотнул горькую слюну — Твои же дети — все до единого живы и... почти благополучны. Близнецы — у матери. Остальные — с тобой. Старший... начудил тебе внуков... полумайар. Пусть и темных. И та огненная пропасть из пьяной легенды Моргота... Да Майтимо теперь может прыгать в неё хоть сто раз - в лаве кролем поплавать. За твою треклятую Клятву в итоге поплатились все, кроме тебя, и тех, кто дал ее вместе с тобой — от моей семьи до самих павших стихий. Единственное, что ты действительно потерял  — свою гордыню... и Камни. Достаточна ли для тебя эта цена, брат?» Горечь размышлений Нолофинвэ у озера Митрим была бездонной и отравляющей, глухо перекликаясь с леденящими мыслями его сына. Сидя в темноте шатра, бывший глава Второго Дома чувствовал себя абсолютно раздавленным и обманутым этой новой реальностью. Вся его былая валинорская праведность, вся жертвенность и гордость, с которой он вел свой народ через смертоносные льды Хэлкараксэ, обернулись прахом и жестокой насмешкой Врага. Он думал о своем неистовом брате Феанаро с невыносимой, жгучей обидой. Мир перевернулся с ног на голову: Клятва, которая должна была испепелить Первый Дом, в итоге погубила Второй, поджигатель бунта и виновник Исхода преспокойно тесал бревна в Амане, сохранив всех своих детей живыми. В то же время верные... и дети... самого Нолофинвэ были сожраны Унголиантой во льдах, и даже надежды на Мандос для их душ совсем не осталось. Осознание того, что за чужие амбиции и Клятву заплатили абсолютно все, кроме тех, кто ее давал, выжигало душу Нолофинвэ изнутри. Он остался один на один с позором, искалеченной природой остатков собственного Дома и леденящим страхом перед будущим, где им троим предстояло бесконечно нести это падение, пока Феанаро в опустевшем Валиноре оплакивал лишь потерянную гордыню и три сияющих Камня.