Для этой звезды

К их шатру на берегу озера Митрим явилась делегация... Ваниар? Золотистые волосы, тонкие черты лиц, идеальная осанка. Иллюзия длилась до тех пор, пока Ноло не заглянул одному из пришедших в глаза. Глаза были глумливые, орочьи. Страшные на прекрасных лицах. Та надежда, о которой они говорили тогда на берегу, дала тонкую, звенящую трещину. — Владыка прислал нас, чтобы мы позаботились о достойных облачениях для вас. Через месяц, если считать по мерцанию Древа Севера, будет великая церемония бракосочетания Высочайших Владык. Ткани для примерок нами привезены .Один из... Ваниар? Орков? Нет... Миньяр, разискаженных телом, но духом оставшихся тем, чем стали за все это время... Кто теперь они, как назвать этих существ? Смотрел и смотрел на Майтимо, долго, пристально. Примеряя к нему привезенные шелка: — О, ты не помнишь меня... В прошлый раз я выглядел хуже. Конечно. — тихо, почти ласково прошелестел исцеленный, склоняясь к самому уху Майтимо. — Я был у тебя... самым первым. Из тех ста, теперь узнаешь? Майтимо замер, и его сердце пропустило удар. Лицо исцеленного Эстэ хроа, безупречно тонкое, казалось юным и древним, как берега Куивиэнен. А в глазах стыли века Ангабанда. И всего, что было в нем. Почему-то Майтимо показалось, что он смотрит в зеркало. Он сам-то кто после всего? Его взгляд немногим светлее. Стоило отбросить орочью грязную шкуру с его первой содеянной у трона мерзости, чтобы увидеть этот узел греха и падения. Не орка, но свой — в нем. — Ты... Ты не видел во мне — меня, — тихо, со вкрадчивой усмешкой произнес бледнолицый и золотоволосый посланник, скользя по его коже лоскутом алого шелка. — Видел гадость, о которую пачкаешься. А я тебя... запомнил. Не каждый день, знаешь ли, тебе сами запрыгивают на хер невинные эльфы с таким взглядом, как будто сердце хотят вырезать и не сожрать его, а выкинуть, и в дыру от сердца блевануть ещё. Пальцы его сейчас были тонкие, изящные, эльфьи, а глаза — жадные, желающие. — В дыру от сердца я сейчас бы тебе не блеванул, а присунул, — издевательски ответил Майтимо. — И получил удовольствие. Мы теперь стоим друг друга. Майтимо не прервал затянувшегося прикосновения, а подался вперед, перехватывая инициативу, отвечая на глумливую ухмылку золотоволосого посланника точно таким же темным, согласным оскалом. Финьо стоял всего в нескольких шагах от них и отчетливо слышал каждое слово этого грязного, удушливого диалога. Звуки издевательской реплики Майтимо мертвым грузом упали на каменистую гальку берега, заставив принца нолдор оцепенеть от пугающей ясности. В его ушах всё еще звенящим эхом отдавалось это чудовищное «присунул» и «получил удовольствие», сорвавшееся с губ самого близкого ему существа. Лицо Финдекано мгновенно побледнело, а пальцы, до этого судорожно сжимавшие полы плаща, бессильно разжались. Вся та чистая, суровая надежда на спасение их душ сквозь веру в Единого, которой они так отчаянно делились друг с другом на холодном ветру Митрима, рассыпалась в прах за одну секунду. Он смотрел на ладонь Майтимо, уверенно прижимающую пальцы золотоволосого монстра к своей коже, и чувствовал, как внутри него что-то надламывается и умирает. Финьо с леденящим ужасом осознал, что Майтимо больше не защищается от скверны — он добровольно шагнул в нее с головой. Бледнолицый и золотоволосый орк-миньяр отшатнулся на шаг и заливисто, звонко рассмеялся, ничуть не испугавшись жесткой хватки. В его орочьих глазах вспыхнул искренний, безумный восторг от такой дерзости пленника. — Ого, да ты горяч! — издевательски выдохнул посланник, скользя пальцами по лоскуту праздничного алого шелка. — Не ты ли того балрога, о котором весь Ангабанд гудит, обрюхатил? С сына Пламенного Духа станется! Эти слова разорвали звенящую тишину берега Митрима громче, чем удар грома. Финдекано, который до этого момента стоял неподвижно, оцепенел окончательно. Земля словно ушла у него из-под ног, а воздух в легких превратился в лед. Ведь обо всем том, что произошло в раскаленной лаве, Майтимо упрямо молчал и не обмолвился ему ни единым словом. Финьо помнил, как друг вернулся в шатер, помнил его странную задумчивость и внезапное умение самому согревать воду в купальне, но истинная цена этого огненного дара открылась ему только сейчас, из глумливого хохота ангабандского слуги. Лицо Финдекано исказилось от острой боли духа, которая оказалась сильнее любого позора. Он перевел растерянный взгляд на Майтимо, безмолвно умоляя его опровергнуть этот бред, сказать, что это лишь очередная грязная ложь Врага. Но молчание друга и его потемневшие глаза выдали правду без слов. Тот, ради спасения которого Финьо готов был делить ложе с ним даже перед палантиром, тайно отдался огненному демону, да еще и сотворил там нечто такое, от чего теперь содрогался и потешался весь Ангабанд. На этот раз у Финьо внутри не просто что-то надломилось — всё его существо рухнуло в темную, холодную пропасть. Но тут же Финьо перевел свой растерянный, полный боли взгляд с Майтимо на этого золотоволосого. Сотня орков... и все, что было потом. Друг сломал себя, до самого основания, до последней кости, пытаясь защитить его, Финдекано, от безвозвратной гибели. А потом... потом Майтимо просто защитил себя. Он перешагнул через невыносимый позор, сделав свое падение не калечащей, вечной болью, а знаменем, которое гордо вывесил прямо в лицо ангбандским мучителям. Если его истерзанная душа нашла спасение в этой пугающей, темной гордости и встречном напоре, то Финдкеано ли его за это судить?! Ему ли, ради которого Нельо изначально шагнул на этот жертвенный путь у трона Моргота? Ледяное оцепенение, сковавшее Финдекано, внезапно сменилось горячей, очищающей волной безмерной преданности и понимания. Вся его минутная слабость и обида сгорели без следа. Он сделал уверенный шаг вперед, вставая вплотную к плечу Майтимо на каменистом берегу озера, и твердо посмотрел прямо в глумливые, жадные глаза золотоволосого орка-бывшего-миньяр. Его собственный взгляд теперь был чист, строг и абсолютно лишен прежнего затравленного страха — в него вернулась непоколебимая верность Перворожденного, готового делить со своим другом любую грязь и любое безумие до самого конца. — О-о, твой друг ревнует тебя к твоим похождениям, — подмигнул златовласый, глядя на Майтимо, и отшагнул на полшага, поднимая ладони жестом «сдаюсь-сдаюсь». — Ах, но кто я, чтобы мешать... Майтимо на эту насмешку лишь хрипло, тихо рассмеялся, и в этом звуке не было ни капли прежнего эльфийского благородства — только выжженное, темное согласие с собственной порочностью. Чувствуя, как пальцы Финдекано собственнически, до боли впиваются в его предплечье, рыжеволосый принц даже не подумал оправдываться. Напротив, он лениво скользнул ладонью по алому шелку, который всё еще держал золотоволосый, заставляя ткань натянуться между ними тремя. Его взгляд, потемневший и влажный от самогона, встретился с глазами Финьо. В этой звенящей тишине берега Майтимо открыто признавал всё — и лаву, и огненного демона, и то извращенное, жадное любопытство, которое толкнуло его в чужие объятия. Он не просил прощения. Он предлагал Финдекано разделить эту новую, пахнущую гарью и грехом реальность, где их былая невинность окончательно сгорела. Повернув голову обратно к посланнику, Майтимо издевательски притянул алый лоскут к себе ближе, вынуждая золотоволосого сделать шаг вперед. — Ревнует? — вкрадчиво, сочащимся ядом голосом протянул Майтимо, ловя испуганный выдох искаженца-миньяр. — О, мой Финьо... да. А знаешь, места на нашей новой, большой кровати хватит для любой грязи, которую твой Владыка решит нам прислать... Финдекано не отпустил его руки, лишь крепче сжал пальцы на горячей коже друга, молча впитывая эту удушливую, порочную правду и принимая Маэдроса любым — искаженным, делящим постель с балрогами, но по-прежнему принадлежащим только ему. Нолофинвэ стоял чуть поодаль, окутанный резкими порывами ледяного северного ветра. Его высокая фигура на фоне темных вод Митрима казалась каменным изваянием, но внутри него стыл мертвый ужас. Он слушал издевательский, хриплый шепот племянника про поленья, лаву и грязь на большой кровати, смотрел на сына, собственнически вцепившегося в Майтимо, и чувствовал, как его собственное горло перехватывает удушливая петля. Ноло тоже был участником этого кошмара, причем самым чудовищным, извращенным образом. То, что происходило между ним и Финдекано на меховом ложе, было куда ужаснее, неестественнее и страшнее, чем плотская близость Финьо и Майтимо. Каждую ночь отец и сын ломали саму природу эльфийской чистоты, увязая в этом падении все глубже. Нолофинвэ внезапно пробила крупная, леденящая дрожь, и это был вовсе не холодный ветер Митрима. В его сознании вспыхнула новая, по-настоящему чудовищная мысль. Он ужаснулся тому, что Эстэ Нежная увидит в нем самом, если вдруг взглянет ему в душу, когда они будут на этом... празднике бракосочетания. Если Валиэ Целительница заглянет в глаза бывшего владыки Второго дома, она увидит не просто сломленного короля, а отца, который ... со своим собственным сыном... выполняет вырванное у них обещание... У Нолофинвэ перехватило дыхание, а галька под его сапогами на миг показалась зыбкой, готовой утянуть его на самое дно.