Для этой звезды

Само торжество выглядело воистину грандиозно, поражая невиданным доселе размахом и пугающим великолепием. По такому исключительному случаю лже-Мелькор проявил высочайшую милость: даже давным-давно плененных нолдор Первого Дома вытащили из глубоких шахт и мрачных кузниц, отмыли и щедро приодели в праздничные наряды. Теперь эти изнуренные мастера терялись в колоссальной толпе разискаженных, неотличимых теперь от эльфов, если не смотреть им в глаза. Темные майар во главе с Майроном щеголяли изысканным мрачно-готичным изяществом, а огромные балроги азартно соревновались друг с другом в изощренности и масштабе фейерверков. Майтимо, облаченный в тяжелый алый шелк, медленно шел сквозь эту ликующую, сияющую массу и внезапно встретил своих — выживших кузнецов и воинов Феанаро. Соратники с благоговейным неверием и слезами на глазах ощупывали его праздничные одежды и испуганно шептали: — Ты жив!.. Лорд Майтимо, ты жив! В этот момент ознаменовалось величественное прибытие, и огромные златокрылые орлы начали плавно спускаться на специально выстроенную воздушную пристань Ангбанда. Уцелевшие Валиэр всё-таки явились на это горькое, выстраданное торжество своей сестры Эстэ. Тинталлэ сошла на гранитные плиты всё в том же величественном белом плаще из перьев, но её взор оставался погасшим, холодным и скорбным. Следом за богинями прибыл и сам Эонвэ — теперь именно он принял власть над орлами и силой ветров. * * * Майтимо удалось улучить момент и заговорить с Эонвэ. Тот знал о них у Митрима, что они пленники — орлы видели их лагерь сверху, но ничего не знал о том, что происходило внутри самого шатра. — Твой отец и братья живы, они строят корабли, искупая вину перед Ольвэ, — тихо произнес Эонвэ. Майтимо судорожно вздохнул, чувствуя, как от этой вести у него на миг закружилась голова, а сердце забилось в безумном, облегченном ритме. Живы. Хвала Единому, они живы. — Я не верю Мелькору, — Эонве нахмурился, и его голос сделался жестким, как северный лед. — И Варда с Вайрэ не верят. Он на мгновение замолчал, опустив взгляд на гранитные плиты, и когда снова посмотрел на Майтимо, в его глазах отразилась глухая, беспомощная горечь: — Но даже если так... с ним теперь некому сражаться. Вся надежда на Эстэ. Что она сможет... повлиять. Майтимо лишь горько и отрешенно усмехнулся про себя, пряча взгляд от проницательного взора майа. Знал бы этот грозный повелитель ветров, на что теперь действительно осталась надежда в этом искаженном мире. Саурон нарисовывался рядом с ними совершенно бесшумно, словно сотканный из мрачной тени, и ехидно улыбнулся Майтимо. Вслух, прямо при Эонвэ, но так, чтобы больше не слышал никто, кроме них двоих, он вкрадчиво заявил: — Владыка собирается тебя выпороть по завершении празднеств... за растление балрогов на боевом посту. Майтимо замер, чувствуя, как краска стыда и паники мгновенно заливает его лицо. Эонвэ перевел совершенно дикий, ошарашенный взгляд на Майтимо. Повелитель ветров, секунду назад говоривший о великой миссии Эстэ, теперь смотрел на принца нолдор с абсолютным, безумным непониманием. А Майтимо, окутанный тяжелым алым шелком, вообще не представлял, куда деться от того, что и как сейчас было сказано прямо у всех на виду. Саурон же, искренне наслаждаясь моментом, перевел глумливый взгляд на застывшего Эонве: — Обрадуй этого начинающего корабела, что его внуки будут куда больше соответствовать его имени, чем он сам. Эонвэ буквально подавился воздухом, которым, как бы, ныне повелевал. Его идеальная валинорская выдержка в секунду полетела... к балрогам..., а на благородном лице отразился такой неописуемый, вселенский шок, какого Арда не видела со времен падения Древ. — Выпороть... за растление... — потрясенно, заикаясь и едва шевеля губами, выдохнул майа ветра, переводя совершенно безумный взгляд со светящегося от ехидства Саурона на багровеющего Майтимо. — Ты... и балроги? И... внуки... То есть дети... у балрога... от тебя, Феанарион?! Майтимо в этот миг страстно пожелал, чтобы прямо под его ногами разверзлась та самая лавовая расщелина и поглотила его навсегда, вместе с тяжелым алым шелком. Он стоял, не в силах издать ни звука и не зная, куда деть свои внезапно ставшие лишними руки. Саурон же рядом безмолвно и хищно торжествовал. — Не балроги, а балрог... — только и смог ляпнуть Майтимо, чувствуя, как от собственной беспомощности и стыда язык едва ворочается во рту. Он судорожно сглотнул, уставившись в гранитные плиты под ногами и отчаянно пытаясь вернуть лицу хоть каплю достоинства. — Я хотел посмотреть, как они плавают, — мертвым, совершенно деревянным голосом добавил он, понимая, насколько бредово и дико звучит это оправдание. Эонвэ после этого признания, кажется, окончательно перестал дышать. Он застыл на месте, поймав ртом остатки воздуха, а его дикий взгляд, устремленный на старшего сына Феанаро, стал настолько пустым и круглым, будто его только что со всей силы приложил по макушке сам Тулкас. Саурон же, стоявший рядом, прикрыл рот изящной ладонью, но его плечи мелко и судорожно затряслись от беззвучного, душащего хохота. — А-а, так это ты его для лучшей... плавучести... накачивал, — выдавил из себя Саурон, уже совершенно не в силах перестать хихикать и пряча лицо в ладонях. Самое ужасное, что Эонвэ вдруг прыснул. Его благородные плечи судорожно задергались, и он тоже начал натурально давиться диким, неудержимым дурносмехом прямо посреди этой грандиозной торжественной церемонии. Двое могущественных майар — один светлый, другой темный — теперь едва стояли на ногах, содрогаясь от неприличного хохота посреди сияющего торжества церемноии. Майтимо почувствовал, как к горлу подкатывает волна чистейшего, звенящего отчаяния. Ему хотелось провалиться не просто под землю, а сразу сквозь саму Арду, утянув за собой и Саурона с его ехидством, и Эонвэ, который умудрялся ржать над «плавучестью» балрога, всё еще повелевая при этом воздушными потоками. Мимо них как раз плавно проплывали укутанные в шелка разискаженные эльфы, высоко в небе с грохотом взрывались азартные фейерверки балрогов, а Тинталлэ в плаще из перьев продолжала величественно и скорбно созерцать этот безумный мир, даже не догадываясь, отчего её спутник внезапно согнулся пополам и беззвучно рыдает от смеха рядом с правой рукой Врага. А из-за спины раздался тихий, вкрадчивый шепот Финдекано, который, оказывается, тоже всё это прекрасно слышал: — Вот эту версию Эонвэ твоим братьям и расскажет... Майтимо резко обернулся и с ужасом понял, что Финьо тоже ржёт, предатель! Лицо принца нолдор судорожно подергивалось, он отчаянно пытался прикрыть рот ладонью, но дурносмех уже полностью захватил и его. Нельяфинвэ продержался еще ровно секунду, переводя взгляд с заливающегося Саурона на покатывающегося Эонвэ и, наконец, не выдержав этого космического абсурда, сам начал громко, безудержно смеяться. Всё его звенящее отчаяние и постыдная паника мгновенно лопнули, как мыльный пузырь в душевых Ангбанда. Они стояли вчетвером посреди ослепительного, торжественного празденства и буквально задыхались от хохота, полностью наплевав на всю важность исторического момента. Высоко над их головами взрывались огненные каскады, творение азартных балрогов, мимо чинно шествовали укутанные в алый шелк разискаженные эльфы, а посреди этого безумия четыре злейших врага и союзника беззвучно рыдали от смеха над несчастным, беременным для лучшей плавучести демоном.