Для этой звезды

И вот она наконец явилась. Когда белая ладья тэлери причалила к северным берегам и Эстэ Нежная сошла на каменистую землю Белерианда, лже-Мелькор впервые по-настоящему ощутил себя жалким самозванцем. Потому что Валиэр... ну, это были Валиэр. Одно дело — читать о них в книгах или сидеть на троне, окруженным покорными орками, и совсем другое — увидеть воочию подлинную божественную суть, источающую покой, прохладу и величие, перед которым затрепетали бы сами горы. Это только за глаза, в разговорах с Сауроном, он мог развязно назвать её «бабой». А вживую, столкнувшись с её чистым, проницательным взором, он мысленно лужицей растекся от собственной ничтожности и страха разоблачения. Но виду старается не подавать. Сжав всю свою человеческую волю в кулак, он держит спину ровно под тяжелым черным доспехом. Он вел себя подчеркнуто галантно, мягко увлекая гостью под своды Ангбанда. Показывал ей свои владения. И в первую очередь — орков. Над несчастными созданиями тьмы перед этим визитом была произведена жесточайшая, невиданная по своей абсурдности экзекуция. По всему Ангбанду силами перепуганного Саурона были понастроены сотни примитивных душевых и ватерклозетов с ручным сливом. Оркам под страхом лютой смерти было строжайше вменено трижды в день мыться с мылом и гадить исключительно в унитаз, не забывая спускать за собой воду. Несколько десятков показательных казней упрямых грязнуль, которых балроги заживо сварили прямо в этих же душевых, очень помогли в стремительном наведении гигиены. Орки теперь были запуганы до судорог и лихорадочного стука зубов — никогда еще прежний Владыка не лютовал настолько зверски и непонятно. Твари послушно стояли рядами, пахнущие мыльной пеной, судорожно сжимая в лапах мочалки. На верхних этажах цитадели, где должна была поселиться Целительница, вселенец прикрутил хитроумные системы вентиляции с ароматизаторами, заправленными можжевельником и горной лавандой, чтобы хоть как-то перебить неистребимый запах подземных кузниц. И вот теперь он смотрел на нее и понимаел: мало. Плачевно, ничтожно мало. Но это всё, что он смог. И будь что будет. Шаг ей навстречу — как прыжок в омут. Он снял тяжелый шлем, обнажая хищное, бледное лицо, и произнес, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Приветствую тебя, Целительница... * * * Спустя некоторое время лже-Мелькор вызвал к себе Гортхаура и поставил перед ним задачу, от которой у падшего майа едва не отнялся дар речи. Повелитель Ангабанда сидел в кресле, задумчиво крутя в руках садовые ножницы, и выдал абсолютно немыслимый приказ: — Значит так, Гортхаур. Отправляешься в Валинор. Будешь просить у Йаванны черенок. Семечко. Саженец. Чего-чего... Лаурелина, идиот. Моя жена не будет впотьмах сидеть. Скажи ей: это не мне. Это для НЕЁ. Саурон улетал, пребывая в глубоком шоке, но план сработал безупречно. Обезумевшая от горя, но тронутая заботой о сестре Йаванна действительно дала росток. Чудо валарской селекции доставили на Север, и вскоре над черными скалами Тангородрима, пробивая вечные тучи, заструилось ровное, густое золотое сияние. С берега озера Митрим этот невероятный феномен был виден во всей красе. Трое пленников стояли у кромки воды, запрокинув головы к потемневшему небу Севера, над которым теперь колыхался нежный купол теплого света. Финдекано, совершенно обалдевший от увиденного, судорожно прошептал: — Он что... он в Ангбанде Древо растит? В Ангбанде?! Древо Света?! Майтимо, не менее обалдевший, прикрыл глаза ладонью от непривычного сияния. На его бледном лице отразилось полнейшее потрясение. — По оттенку света... на Лаурелин похоже, — мертвым шепотом подтвердил он. Нолофинвэ долго всматривался в золотое зарево над цитаделью Врага. Как единственный среди них, кто был женат (и все последние годы очень старался об этом не думать), он сразу, безошибочно понял истинную природу этого абсурдного ангабандского чуда. — Это он для Эстэ... — тихо произнес Ноло. * * * Только сам лже-Мелькор знал настоящий секрет самого себя, и настоящую причину, нахиба он истребил человечество на самом старте. Истинными мотивами руководило вовсе не сугубо благодеяние, не только цель раз и навсегда избавить мироздание от мук увядания плоти и смерти. Дело заключалось в том, что изначальные силы Арды — Айнур и Эльдар — были по своей природе одномерны. Они могли сменить полярность, как падшие духи, или наделать чудовищных глупостей из-за гордыни, как те же Феаноринги. Но они всегда оставались в рамках своей заданной, однозначной сути. И только люди были способны на добро и зло одновременно, уживающиеся в одной душе без окончательного выбора стороны. На данный момент вселенец являлся единственной такой сущностью на всю Арду. Ну, может быть, кроме самого Эру — эта грустная мысль его не раз посещала в тишине ангбандского тронного зала. Он, конечно, задвигал Саурону пафосные речи про сугубо злодейские цели, подыгрывая ожиданиям падшего майа. И с нолдор он обошелся более чем скверно. А с Валар всё и вовсе получилось, честно, нечаянно — он-то всего лишь Тулкаса как максимум проучить хотел, а не ломать половину Арды. Но одномерным, чистым и абсолютным злом он сам себя никогда не считал. Он ведь был, несмотря на исполинский черный доспех и божественное тело Валы, по духу именно человеком. Со всеми человеческими слабостями. Ну, и в Пустоту-Вне-Бытия, в конце игры, сильно не хотел. * * * У лже-Мелькора было абсолютно идиотское настроение. У влюбленных мужчин, даже если они заперты в исполинском теле Темного Валы, такое случается. Именно поэтому он додумался до дичайшей, несусветной глупости. Он приказал балрогам отнести его к черному шатру на берег озера Митрим. Естественно, полетел он туда не в своем жутком, шипастом доспехе, а в почти валинорском виде — присутствие Эстэ действительно повлияло на его испаскуженную внешность самым благотворным образом, вернув чертам лица былую божественную чистоту. Эльфы на него, конечно, смотрели очень мрачно. Они застыли у входа в шатер, настороженно ожидая от этого внезапного визита новой порции изощренных издевательств. Но вселенец явился без оружия, зато притащил с собой увесистый бочонок ядреного гномьего самогона. Усевшись прямо на ковры, незваный гость заставил их пить вместе с ним, и тяжелый, непривычный алкоголь быстро ударил по сознанию и пленителя, и пленников. Когда в бочонке уже изрядно поубавилось, а у лже-Мелькора окончательно развязался язык, он выдал обалдевшим нолдор то, от чего их эльфийские картины мира затрещали по швам. Для начала он изложил им идею множественности миров — о том, что их вселенная далеко не единственная. А затем он выдал им две версии их собственной Арды — из «Сильмариллиона» и из «ЧКА». Очень пьяно шатаясь и едва ворочая языком, он уставился на притихших лордов и выдал: — А знаете, чем они мне обе не нравятся? А тем самым, что здесь у нас не нравится Ирмо. На самом деле ему до тошноты не нравилось то, что в обоих этих сюжетах его в финале игры с позором выкидывали в кромешную Пустоту, обрекая на вечное небытие. Но об этом он им, конечно, не сказал. И после этих слов лже-Мелькор уснул мертвецким сном, так больше ничего и не объяснив, притом развалившись по диагонали их огромной, выстланной мехами кровати. Внутри каменной купальни, парящей от горячей воды, Нолофинвэ, Финдекано и Майтимо занимались тем самым, о чем дано было ими слово. Из-за спящего на ложе гостя у них просто не оставалось другого выбора. И, к своему удивлению, все трое нашли этот плотский опыт довольно приятным. Бальзамы Эстэ окончательно убрали всякую физическую боль, а горячая, парящая вода сделала близость мягкой. Но вот спать после всего этого им было абсолютно негде. Исполинское тело Владыки Ангбанда надежно заблокировало всю кровать. Поэтому они оделись и ушли к озеру. Спустившись к самой кромке темной воды, в которой по-прежнему неподвижно отражались холодные звезды, Нолофинвэ, Финдекано и Майтимо сели на гальку, чтобы обсудить услышанное от Врага. В головах еще шумел самогон, смешиваясь с протрезвляющим северным ветром. — Идея множественности миров... — первым тихо произнес Финдекано, кутаясь в плащ и глядя на темный силуэт шатра за спиной. — В первой легенде у тех нас судьбы не настолько позорны, но не менее кровавы и горьки. Погрязнуть в бесконечной, безнадежной войне и гибнуть один за другим — страшная доля. Майтимо горько усмехнулся, перебирая пальцами мелкие камни у воды. Его лицо, освещенное далеким золотистым отсветом из Ангбанда, было задумчивым. — А меня не отпускает эта его вторая легенда, про Эллери Ахэ, — тихо отозвался старший сын Феанора, бережно подбирая слова. — Про эльфов, которые отвергли свет Валинора, выбрали Тьму и стали его верными учениками, разделив с ним судьбу. Нолофинвэ долго молчал, всматриваясь в гладь Митрима. Он пытался нащупать самую суть пьяной исповеди мучителя. — Ирмо... что у них может быть общего? Даже в том, что обоим не нравится? — В тех чужих сказаниях его вышвыривают за Грань Мира, — догадался Майтимо. — Значит, Ирмо?.. — тихо, с подступающим ужасом переспросил Финьо, глядя на отца. — Видимо, да. В Пустоте, — глухо отозвался Ноло. — Но как? — Майтимо резко обернулся к ним, и его пальцы судорожно сжались. — Заманивал паучиху? — ...Бедная Эстэ! — сорванным, полным искренней, глубокой жалости шепотом выдохнул Финьо. Они замолчали, тесно прижавшись друг к другу на холодном берегу. — Эти легенды... они не похожи на то, чего я ожидал бы от Моринготто, — задумчиво произнес Майтимо, медленно пересыпая холодную гальку из ладони в ладонь. — Он не рассказывал о своих победах, напротив. Вот ты бы выдумал для себя такие финалы, сочиняя? А для коварного плана — если предположить в том тонкое коварство — он был слишком пьян. Он замолчал на мгновение, вглядываясь в темную, зеркальную гладь озера, а затем глухо продолжил: — Паучиха. В той легенде, что «почти о нас», его чуть не съела паучиха. И у нас то же было. И он даже расстался с Камнями, чтобы от нее избавиться. Он... почти побывав в ее пасти... вспомнил свои смерти... в прежних версиях Арды? Нолофинвэ медленно повернул голову к племяннику. На его бледном лице, освещенном золотистым отсветом из Ангбанда, отразилась глубокая, мучительная работа мысли. — Тогда сколько в нем от того, кто был Тано... а сколько от того, что вывесил тебя, Майтимо, на муку на скале? — тихо спросил Ноло. Майтимо заметно содрогнулся, и его пальцы судорожно впились в каменистый берег, словно он пытался удержаться за ускользающую реальность. — Та сотня орков... Лучше бы вывесил, — сорванным, мертвым шепотом выдохнул старший сын Феанаро, и его плечи мелко, лихорадочно затряслись от вернувшегося на миг кошмара казематов. Финдекано, сидевший рядом и бережно обнимавший друга за плечи, устремил взгляд на далекие, холодные звезды. Тяжелый гномий хмель уходил, оставляя в душе странную, звенящую меланхолию. — Эстэ... Элхэ... так звали ту, из легенды, — негромко произнес Финьо, и его голос едва уловимо дрогнул. — Руки целительниц тоже порой пахнут полынью. — Как бороться против зла, которое способно НЕ только на зло? — с внутренним содроганием заговорил Нолофинвэ, и его глубокий голос прозвучал как погребальный звон над их прежней валинорской верой. — Но и на зло способно ТОЖЕ, причем на страшное? Когда не знаешь, пощадят и одарят, или растерзают, издеваясь? На этот вопрос у озера Митрим не было ответа. Золотое зарево нового Древа над Тангородримом колыхалось в вышине, безмолвно подтверждая, что в этой новой, переписанной Врагом Арде им теперь придется жить по правилам существа, чью суть они не могли ни измерить, ни до конца понять.