Для этой звезды

Финдекано сидел на краю мехового ложа, судорожно вцепившись пальцами в черные шелка, его темные глаза были полны тревожного недоумения. — Но Эстэ... жена Ирмо? — прерывистым, едва слышным шепотом выдавил он из себя, глядя на хрустальный флакончик бальзама. — Куда они дели Ирмо? Как она могла согласиться? Нолофинвэ медленно поднялся, и мертвенная бледность хлынула к его лицу, делая шрамы от когтей Унголиант пугающе яркими. Он вспомнил рассказы Врага в тронном зале, вспомнил черную тень, выпущенную на Хелкараксэ, и то, как Мелькор вскользь упоминал судьбу войска Второго Дома. В его голове стремительно складывалась чудовищная картина. — Паучиха... — глухо, с ужасом в голосе произнес верховный владыка. — Унголиант. Он ведь натравил её на Аман. Майтимо горько, цинично усмехнулся, мотнув рыжей головой, и попытался отмахнуться от этой мысли: — Да ладно, он последний, кто полез бы с ней биться. Ирмо — певец, повелитель грез, а не поединщик вроде Тулкаса... Он осекся на полуслове. Звуки его собственного голоса мертвым грузом упали на ковры. В тишине шатра отчетливо прозвучало то, что он только что произнес. Если Ирмо — осторожный, тихий Ирмо, никогда не выходивший на поле брани — оставил свои сады и сгинул так, что его место подле Эстэ оказалось вакантным, это могло означать только одно. Это означало, что защищать Валинор перед лицом ползущего мрака было уже просто некому. Перед Тварью не осталось рубежей. Все трое застыли в полном, оглушительном осознании того, что именно Майтимо только что озвучил. Мысль эта была настолько огромной и страшной, что эльфийский разум отказывался вмещать её. Ловушка, в которой они сидели, пили вино и предавались порочной плотской неге, внезапно расширилась до границ всей Арды. — Валар... больше нет? — безжизненно, как во сне, прошептал Нолофинвэ, и его колени подогнулись, заставляя короля тяжело опуститься обратно на меха. — Стихии... погибли? Все до единого? Палантир на резном столике зловеще мигнул багровым огнем, безмолвно подтверждая, что в этом осиротевшем мире у них действительно больше не осталось ни заступников, ни судей.. На бледных губах Нельяфинвэ заиграла странная, пугающая улыбка, какая бывает лишь у тех, кто уже потерял всё и теперь ищет утешение в самом мрачном исходе. Он перевел выжженный взгляд на хрустальный флакончик бальзама Эстэ, а затем посмотрел на застывшего в оцепенении Ноло. — Ну, по крайней мере, Намо не сможет судить отца и... братьев, — тихо, сочащимся горьким облегчением голосом произнес Майтимо. Финдекано вздрогнул от этих слов, а верховный владыка медленно поднял на племянника глаза, в которых отражался багровый огонь палантира. — Если сам Судия погиб в бою, — продолжал рыжеволосый принц, и его голос звучал пугающе ровно, — то великий Суд, которым нас пугали на севере, отменяется. Отец, Маглор, Келегорм... Все, кого Мелькор отправил в Аман на расправу Ольвэ, не предстанут перед непреклонным взором Намо. Их некому проклясть на срок вечности, Финьо. Самого закона, который определял наш грех, больше не существует. Боги мертвы, а значит... мы свободны от их суда. Финдекано закрыл лицо руками, чувствуя, как эта страшная, извращенная логика укладывается в его сознании. Нолофинвэ поднял голову, и багровые отсветы палантира зловеще скользнули по его исхудавшему, бледному лицу. Он посмотрел на Майтимо долгим, тяжелым взглядом, в котором угасало последнее величие прежнего Амана. Слова племянника, сочащиеся извращенным, страшным облегчением, ранили верховного владыку нолдор сильнее, чем когти Твари на льдах. — Свободны от суда? — тихо, с невыносимой, мертвой горечью переспросил Нолофинвэ. — Ты думаешь, это свобода, Майтимо? Самый страшный суд — это тот, который остался внутри нас. Он медленно перевел взгляд на Финдекано, который всё еще сидел, закрыв лицо дрожащими руками, не в силах вынести веса этой безбожной реальности. — Черный Вала уничтожил судей, чтобы самому занять их место, — продолжал Нолофинвэ, и его пальцы судорожно впились в пушистый волчий мех ложа. — Теперь закон Арды — это его воля. И то, что Эстэ едет в Ангабанд, означает лишь одно: мир не просто захвачен, он... соглашается с ним. Твои братья и отец, Нельяфинвэ, скорее всего, пали под мечами тэлери, а мы... мы каждую ночь добровольно ложимся на это ложе, сами охраняя свою неволю. Ноло горько усмехнулся, уставившись на хрустальный флакончик, от которого веяло ароматом лориэнских трав. — Нам некому повиниться, Маэтимо. Не у кого просить пощады или искупления в час смерти. Мелькор забрал у нас даже право на раскаяние перед богами, оставив нас один на один с нашей грязно извращенной им верностью данному слову. Это не свобода. Это вечный, бескрайний Ангбанд, границы которого теперь пролегли через всю Арду Финдекано судорожно вздохнул, и они втроем молча оставили душное тепло шатра. Эльфы ушли далеко на холодный каменистый берег — туда, где набегающие на гальку озерные волны шумели достаточно громко, а немигающий, багровый зрачок палантира больше не мог их слышать. В глазах принца, устремленных на друга, застыл невыносимый, лихорадочный вопрос. — Но Эстэ?.. Ангбанд?.. Орки?.. — потрясенный Финьо перевел взгляд на Майтимо, и его шепот сорвался на хрип под резкими порывами северного ветра. — Она... он попросил её об исцелении. Не только себе. Он заманил её тем, что якобы хочет исцеления орков! Но ведь она — целительница хроа, но не духа! Он обманет её, соблазнив дать прекрасные лица чудовищам, чтобы скрыть их черную суть! Майтимо резко выпрямился, устремив взор к темному небу Митрима. В его выжженном, затравленном взгляде вопреки всему вдруг вспыхнуло упрямое, яростное пламя — то самое, которое не смогла загасить вся ангабандская скверна. Он шагнул к Финдекано, ловя его за плечи, и заговорил страстно, лихорадочно: — Мы можем надеяться только на Эру! Волей Его исцеление может стать истинным, а не только внешним. Мелькор сам... сам ведет в свой дом поражение собственной тьмы! Нолофинвэ медленно встал. В его глазах, устремленных на сына и племянника, отразилась глубокая, непоколебимая вера Перворожденного, который помнил, что и над законом Валар и над безумием Моргота всегда стоит предвечный замысел Творца. Но вместе с этой верой на дне его зрачков залегла невыносимая, сокрушительная тяжесть. — Ты прав, Майтимо. Замысел Единого невозможно переписать уродливыми рунами Ангбанда, — отчетливо произнес Нолофинвэ, и его глубокий голос ровно разнесся над темной водой. — Моринготто... его гордыня ослепит его. Если Эру коснется этих несчастных, они обратят свои лица к Свету, перестав быть рабами Моргота. Единый обратит коварство Врага против него самого, превратив цитадель в место очищения Арды. Это наша последняя, великая надежда. Ноло на мгновение замолчал, вглядываясь в россыпи звезд над Белериандом, а затем повернулся к ним, и его голос упал до горького, звенящего шепота: — Но за свои деяния... за то, что мы делаем... каждую ночь... тем стыднее. Он — наша надежда, но Он же — наш самый праведный свидетель. И зная, что Его свет всё еще видит нас сквозь этот черный шелк, мы... дождемся часа, когда Творец рассудит и нас, и нашего мучителя. Они застыли втроем на берегу озера. Тяжелое вино и удушливый стыд отступили перед новой, суровой стойкостью. Вокруг них всё так же выл ледяной ветер, а высоко в небе кружили огненные балроги, но здесь, вдали от соглядатайских чар, зажглась искра, которую Враг не смог бы погасить. * * * В глубоких, пахнущих раскаленным металлом казематах Ангбанда лже-Мелькор стоял у огромного стола, на котором была разложена подробная карта Средиземья. Он лениво крутил в пальцах пустой хрустальный флакончик, а затем резко опустил его на пергамент, прямо в центр диких восточных земель. Саурон ловил каждый его жест, замерев по правую руку в позе предельного внимания. — Значит так, — ровно произнес Владыка Севера, поворачивая тяжелую маску шлема к Гортхауру. — Устройство палантира распутал?— Да, Владыка, — Майрон почтительно склонил голову, и его янтарные глаза хищно сузились. — Тайны видящих камней мне теперь ясны. Мы можем связать их в единую сеть.— Значит, берешь мышей. Балрогов. Вообще всё, что летает быстро. И чтобы от края до края, весь Эндоррэ полностью покрыть сетью слежения. Да, в курсе я про Дориат. Он не нужен, там они не заведутся. Саурон удивленно моргнул. Проницательный ум майа, привыкший к идеальному расчету, на секунду споткнулся. — Кто, владыка? — вкрадчиво спросил он, подаваясь вперед. — Люди, — хладнокровно отрезал лже-Мелькор, и его голос прозвучал с пугающей, вековой практичностью человека, знавшего финал этой истории. — Так вот. Как только. Хоть где-то. Будет сигнал, что проснулись — балрогов туда в полном составе. И чтобы выживших не было. В этом мире будут жить эльфы. Да, они придурки. Но у них не бывает артроза, деменции и смерти от старости. Поверь мне, этот мир будет намного счастливее, если помрёт только одно поколение. А ещё... это самая большая дуля, которую я собираюсь скрутить Эру. Он тяжело оперся ладонями о край стола, всматриваясь в начерченные Сауроном границы Белерианда. — Он придумал им этот «дар смерти», который на деле — просто убогое, мучительное увядание плоти. Ну так вот, я Его подарок аннулирую прямо на старте. Избавим Арду от грядущего человеческого кошмара. Исполняй. Саурон замер, потрясенный до самой глубины своей сущности. Столь грандиозного, математически выверенного и в то же время милосердного в своей абсолютной жестокости плана он не слышал никогда. Избавление Арды от тления плоти через тотальное уничтожение новой расы — это был порядок, возведенный в абсолют. Падший майа преданно прижал руку к сердцу и бесшумно растворился в темноте, отправляя крылатые эскадрильи на восток. Человечество он таки истребил полностью. Балроги Готмога сработали с безупречной, хирургической точностью, зачистив восточные предгорья до того, как первые стоянки людей успели оставить хоть какой-то след в истории. И сделано это было еще до прибытия Эстэ в Эндоррэ — Валиэр, как известно, никогда не отличались торопливостью.