Для этой звезды

Он знал, что предназначен той, что рассыпала в небе звезды. Знал, что она ждет встречи — когда он станет тем, кто сможет удержать для нее небо. Он представлял эту встречу в своих мечтах. Он не знал, что услышит песню, пролетая над лесом. Он не знал, что стал песчинкой в шестернях судьбы, отнятой взамен. И он не знал, как разделить свое сердце. Тинувиэль. Тинталлэ. Тинталлэ. Тинувиэль. Он не спросил мать. Она сама увидела всё в его глазах, точно так же, как и всегда до этого. И смогла только тихо заплакать и сказать: — Выбрать должно твое сердце. Оно должно — но оно не может. Оно напополам рвется. Тогда он спросил отца. Словами. Как тот всегда требовал от него. А тот сказал: — Так... не выбирай! Крылатый юноша растерянно взмахнул длинными ресницами, уставившись на Черного Валу. А владыка-отец спросил: — Сколько у тебя рук? Сколько крыльев держит тебя в небе? А скольких любимых готово согреть твое сердце? Выбери... обеих! И... нет, и это не предел. Всегда выбирай стольких, скольких сможешь согреть. Хоть... вообще всех! Но сейчас... не оставь ни одну обделенной. — Но, отец... Тогда каждой я отдам лишь половину сердца. — И этому есть утоление, — твердо ответил владыка-отец, и его темный, проницательный взор устремился в саму глубину сомневающейся души сына. — Если ты сможешь разделить с каждой не только ту любовь, что питаешь к ней, но и то, как любишь вторую. Тогда у всех вас троих будет по две половинки своих — для каждого любимого существа. И по две половинки — по одной от каждого, кто любит. Крылатый юноша замер, пытаясь уложить в разуме эту ошеломляющую, парадоксальную математику чувств. — Но... Разве так может быть? — Так... будет! — отрезал Владыка, и в его голосе прозвучала та самая непреклонная, созидающая воля попаданца, которая уже не раз ломала прежние законы Арды и переписывала Книгу Бытия под себя. Юноша растерянно взмахнул своими грозовыми, тронутыми пожаром крыльями, чувствуя, как невыносимая тяжесть, рвавшая его напополам, вдруг сменяется головокружительной, безумной свободой. Ему больше не нужно было резать живое по живому. Предначертанный звездный долг перед Тинталлэ и земное наваждение лесной песни Тинувиэль отныне сплетались в один немыслимый, многомерный узел. * * * Первой он открылся Дарительнице Звезд. Иначе не могло быть, только не нанося рану её ожиданию. — Мое сердце пришло к тебе, но в дар тебе принёс я - не одно, моё, но два сердца. И протянуть ладони к третьему, чтобы стать все втроем — НАМИ, я хочу... с тобой вместе. Её ожидание было тревожным и полным сомнений. Там и тогда, до начала времен, выбор Его и Ее был шагом навстречу друг другу, единственно мыслимым, простым и естественным. Но кем станет она для того, кто придет, обманув невозможное? Будет ли он для нее, с ней? Или иное сердце выберет НЕ ЕЁ? И в пустоту не шагнешь — не оставишь мир, рассыпанные в нём в дни радости звезды. В Эа и так хватает потерь. И когда самое страшное прозвучало, она ощутила немыслимое облегчение. Как она могла думать, что если это будет он — а она видит, видит, что это Он — тот же и незнакомый, другой и прежний — то ей не будет места в его сердце? Даже если там будет место не только ей. Но — три сердца? И вдруг она поняла, что абсолютно ему верит. Что третье сердце будет ИХ, что он не мог выбрать иначе. И она шагнула к нему, готовая идти с ним в это невозможное ВТРОЁМ. * * * а потом рябь прошла по ткани мира. и стало.... иначе. и в книге мира судьба Тинувиэль была переписана, и прошлая безвозвратно отнята. но палимпсест поверх написанный сулил ей - и им всем -  вечность вместо мгновений и крылья вместо потерь, и о том сложно  было жалеть. и из глаз ее матери вдруг ушла затаенная обреченность. лютиэн ждала тех, кто придет к ней. она знала сердцем - теперь не тот, но те... но кто? она пела, пела путь им навстречу Она всегда танцевала между. Между нитями мира в песне матери и чистым эльфийским лугом, полным цветов и трав. И отец был строг и нежен, и любим ею очень, но вовсе не авторитетен, ибо песнь вела туда, где у него не находилось ответов. А глаза матери всегда оставались грустными и она угадывала — угадывала, как та, что знает, куда ведут, сплетаясь, нити — и спешила надышаться ими до того, как придет потеря. А потом рябь прошла по ткани мира. И стало... иначе. И в Книге Мира судьба Тинувиэль была переписана, и прошлая — безвозвратно отнята. Но палимпсест, поверх написанный, сулил ей — и им всем — вечность вместо мгновений и крылья вместо потерь. И о том сложно было жалеть. Из глаз её матери вдруг ушла затаенная обреченность. Лютиэн ждала тех, кто придет к ней. Она знала сердцем — теперь не Тот, но Те... Но кто? Она пела, пела путь им навстречу. В тишине древнего леса, соткав голос свой в путеводную нить, выводила узор звуков среди вековых деревьев — чуя не одним сердцем, но всей собой — спетые для нее звенящее дыхание звезд и гул грозового неба. * * * Тинталлэ сначала услышала — песнь. А потом увидела — глаза, в которых отражались её звезды. Тинувиэль сама была песнью. И она была — исцелением. А полуэльфийка с замиранием сердца глядела в лики, прекраснейшие в Эа... Они... мне... толику сердца... и чтобы песнь — вместе. Он протянул руки. И обнял их обеих. И крыльями обнял тоже. И три сердца пропустили всего один такт. Впервые — вместе. И две — не соперницы, но части целого — коснулись друг друга, узнавая: — Расскажи мне, каково то, чего я не знала... руки матери... лепестки первоцветов под снегом... петь с соловьями в звездных сумерках, танцевать в лесу, быть столь хрупкой — и несущей столь мощную песнь. — Расскажи мне, каковы чертоги безвременья, каков Единый, когда он не за краем мира, а рядом — как отец. Как срываются звезды с ладоней в то, что становится небом. Каково потерять, ждать и дождаться? И рука об руку они полетели над поляной, над лесом, выше, выше в небо, до пределов Эа. И Тинувиэль пела звездам и ветру, а с ладони Тинталлэ впервые сорвались новые звезды — поющие новому и такому же теплому, их общему крылатому сердцу. А крылья Юного Ветра в эту ночь под звездами стали ослепительно белыми.