Для этой звезды

Мир внутри паучихи возник по стечению немыслимых, непредставимых случайностей. Впрочем, самое невероятное в мироздании и рождается именно так. Когда фэар пожираемых эльфов, а потом и Валар, провалились в её утробу и уже начали растворяться в едкости её желудочных соков, то со дна этой кислотной жижи вдруг всплыло что-то абсолютно черное, похожее на сделанного из чистой тьмы невероятно колючего ежа. И втянуло их в себя. Тулкас полыхнул яростью: — Мелькор?! Ты? Тот отозвался: — Помогай, Астальдо! Вливай в оболочку вокруг нас свою ярость, становись цельнометаллической скорлупой, одной моей тьмы на всех не хватает! Ёж раздался. Шипы его, кроме тьмы, заискрились металлом. Тулкас... впервые за прожитые эоны не сдержал стона: — Кислота... ржавит мой металл. Сука, больно! — Держи щит! — прошипел Мелькор. — А ты думал как? Это тебе не кулаками махать! Так и будет болеть, всегда. Но это наконец-то МОЙ мир, пусть и тут, и я ей его не отдам, с тобой или без тебя... но с тобой... легче, — признал Вала Тьмы, покрывая слоем тёмной смолы, в защиту от коррозии, разъедаемый кислотой металл тулкасовой скорлупы, защищающей всех, кто внутри этой капсулы, от голодных желудочных соков сожравшей их твари. — Я... буду держать. С тобой вместе. Не слабее, чем ты! — гневно отозвался Тулкас. Их соперничество в том, что ни один не сдастся первым, укрепило созданную ими двумя оболочку, сделав её нерушимой и помогая выдерживать жуткую боль от пытающейся их растворить голодной пустоты. Остальные остались под их защитой, внутри. А внутри скорлупы осколки творили мир. У них почти что всего хватало. Твердь Ауле, воды Ульмо, Манвэ-ветер. Артанис воссияла солнечно, отдавая новорожденному миру весь тот свет, что запутался в златосеребре её волос. Конечно, куда ей было до Ариэн, но мира коснулся свет. Маленького, но настоящего солнца. Ириссэ задумчиво потянула из волос цветок. И опустила в свежесозданную Ауле почву. — Давайте петь, чтобы он рос, — прошептала тихонько. А Финдарато просто сидел на уже существующей, новосозданной земле и срывающимся голосом пытался петь песнь исцеления для Ирмо. Единственного из всех, чьё фэа было не просто проглочено, а изодрано в лоскуты, когда ярость паучихи на то, что обещание сытости от мастера иллюзий оказалось обманом, достигла сокрушительного крещендо. Ирмо уже не кричал. Больше не мог. Кричали только его глаза. Но Финрод пел и пел. И становилось легче. Хоть немного.  Они смогли жить. Они были живы. В этом немыслимом, неполном мире, но жили. И будут жить. Есть детская сказка, что мир покоится на черепахе. Их мир жил — вопреки. Сотканный из соперничества своих защитников, неотнимаемого умения трех стихий, сияния, цветов и песен. Оба дома нолдор, и второй, и третий, строили и жили на этих землях данного им пространства... ...пока паучиха, несущая в себе целый мир, их мир, ползла сквозь пустоту в одной лишь ей известном направлении.