Чужие тайны, общая жизнь

      Девять лет пролетели, словно один затяжной, стремительный штурм. Огромный особняк Умановых, когда-то дышавший теплом, смехом и запахом мясных пирогов, теперь встретил глухой, звенящей пустотой. В доме стоял траур. Михаил Николаевич Уманов скончался две недели назад — мгновенно, на ночной трассе, когда в его автомобиль на полной скорости влетела потерявшая управление фура. Наталья Сергеевна, сидевшая на пассажирском сиденье, чудом выжила, но сейчас находилась в глубокой коме в реанимации элитной городской клиники. Врачи не давали никаких прогнозов, и эта неизвестность давила на плечи выживших сильнее, чем самое горькое осознание невосполнимой потери.       Надкусанный чёрный хлеб на стакане с водкой у портрета Миши в траурной рамке — единственное, что нарушало строгий интерьер просторной гостиной. Олеся изменилась до неузнаваемости. От той одиннадцатилетней, угловатой девчонки в джинсовом комбинезоне, которая когда-то воровато разрисовывала «Мерседес» розовым мелком, не осталось и следа. В свои двадцать лет Олеся Михайловна Уманова превратилась в потрясающе красивую, но пугающе холодную девушку. Тонкие, породистые черты лица, волосы, собранные в строгий узел на затылке, и огромные глаза, в которых детская хитринка полностью выгорела, уступив место глухому, взрослому горю и упрямой отцовской жёсткости. Траурное чёрное платье делало её хрупкую фигуру ещё бледнее, но спину она держала ровно — сказывалась та самая школа, которую ей годами прививал Тарасов.       Боря всё это время оставался рядом. В свои тридцать один год Борис Андреевич Тарасов уже давно не был тем зелёным спецназовцем в поджимающем костюме с рынка. Он сдержал слово, данное Мише на кухне: успешно окончил университет, грыз гранит науки по ночам и за эти годы вырос в умного, хваткого и авторитетного управленца. Во время затяжных европейских командировок Уманова именно Боря брал на себя все бразды правления огромным бизнесом, став официальным заместителем и правой рукой генерального директора. На фирме его уважали и побаивались — за ледяное спокойствие, острый ум и умение решать любые проблемы без лишнего шума. Но для Олеси он по-прежнему оставался Борей. Самым близким человеком на планете, лучшим другом, соратником и единственным надёжным защитником, который не дал ей сломаться в эти страшные две недели. Борис всё так же часто, практически постоянно, ночевал в доме Умановых — теперь уже не по приказу шефа, а потому, что просто не мог оставить Олесю одну в этом пустом, затихшем особняке, где каждый угол напоминал об отце. Его гостевая комната на первом этаже оставалась его незыблемым форпостом.       Был поздний вечер. За окнами особняка шумел проливной летний дождь, капли тяжело стучали по стеклам, а вековые сосны глухо роптали в темноте. Боря стоял у кухонного островка, наливая в две кружки крепкий чай — точно такой же, как они пили здесь девять лет назад. На нём были простые тёмные брюки и свободная футболка, но широкие плечи и военная выправка никуда не делись. Он повернул голову на тихий шорох шагов. Олеся спустилась по лестнице со второго этажа. В руках она сжимала старый, потертый плед. Она подошла к столу, села на свой привычный стул и обхватила колени руками, безучастно глядя в окно на бушующую непогоду. На её лице не было слёз — она выплакала всё в первые дни. Осталась только звенящая, изматывающая пустота. Боря молча подошёл, поставил перед ней горячую кружку и накинул плед ей на плечи, аккуратно расправив ткань. Его большая, тёплая ладонь на секунду задержалась на её плече, передавая ту самую незыблемую уверенность: я здесь, я держу, ты в безопасности. — Попей чаю, Лесь, — негромко, своим неизменным густым басом произнёс Боря. — Нужно хоть немного согреться. Ты за весь день маковой росинки во рту не держала.       Олеся медленно перевела на него свои огромные, потемневшие от горя глаза. Она смотрела на его волевое, повзрослевшее лицо, на лёгкую седину, едва заметно проступившую у висков после этих кошмарных двух недель, и внутри у неё поднялась волна глухой, отчаянной благодарности. Если бы не Боря, который взял на себя все похороны, суды, разборки с полицией, больничные счета матери и удержание позиций на фирме, которую уже начали атаковать конкуренты, она бы просто сошла с ума. — Спасибо, Борь, — тихо, сорванным голосом ответила она, покрепче кутаясь в плед и бережно принимая горячую кружку пальцами. — Я не знаю, что бы я делала без тебя. Наверное, просто перестала бы дышать. Борис присел на соседний стул — точно так же, как делал это сотни раз, когда помогал ей с математикой или учил вязать морские узлы на бельевом канате во дворе. — Отставить пораженческие настроения, Олеся Михайловна, — спокойно, но твёрдо ответил Тарасов, и в его глазах на мгновение мелькнула та самая тёплая, защищающая искра. — Мы у Уманова в подчинении слишком долго были, чтобы сейчас пасовать перед трудностями. Фирму я держу, к Наталье Сергеевне завтра с утра в больницу вместе поедем, я с главврачом созванивался. Прорвёмся. Слышишь меня? Олеся коротко кивнула, сделала маленький глоток чая и впервые за вечер чуть заметно, одними уголками губ улыбнулась — вымученно, но искренне. Рядом с этой гранитной глыбой по имени Борис ей действительно казалось, что у неё ещё остались силы жить дальше.       Тишину ночного дома, нарушаемую лишь шумом дождя, бесцеремонно разрезал резкий, настойчивый триумфальный трель дверного звонка. В этот дом уже две недели никто не звонил так громко — все, кто приходил, стучали тихо, с уважением к чужому горю. Олеся вздрогнула, едва не пролив чай, и нахмурилась. Боря мгновенно поднялся со стула. Его лицо в секунду превратилось в непроницаемую маску, а взгляд сделался холодным и фиксированным. Привычка сканировать опасность сработала на автомате. — Сиди, я сам, — коротко бросил он Олесе и размашистым шагом направился в прихожую. Распахнув тяжёлую дубовую дверь, Боря упёрся взглядом в Артура. Сынок одного из крупных строительных подрядчиков Миши, мальчик-мажор из категории тех, кому жизнь с рождения преподносилась на золотом блюдечке. На нём была дорогущая брендовая куртка, напрочь промокшая под ливнем, а за его спиной у ворот, пренебрегая всеми правилами, прямо на брусчатке стоял заведённый спортивный порше, слепящий двор неоновыми габаритами. Артур выглядел бодрым, свежим и абсолютно не вписывающимся в атмосферу этого дома. Никакого траура, никакого сочувствия в глазах. Для него смерть Уманова-старшего была лишь досадным инфоповодом, который уже немного затянулся. — О, Борис, здорова! — Артур панибратски кивнул Боре, даже не думая вытирать ноги о коврик, и попытался боком протиснуться в дом. — Леська у себя? Чего на звонки не отвечает? Я еле дозвонился. Там в «Опере» закрытая туса, все наши собрались, треки новые крутят. Хватит ей тут киснуть в темноте, я приехал её забрать, покатаемся, развеется девчонка. Позови её.       Боря не двинулся с места, перекрывая своей монументальной фигурой весь дверной проём. Его плечи казались шире дверной рамы, а ледяной взгляд зама генерального директора въелся в лицо мажора с такой силой, что Артур невольно сделал шаг назад, сбавляя свой наглый тон. — Олеся никуда не поедет, Артур, — тихо, но с пугающим могильным спокойствием произнёс Боря. — В этом доме траур. Если ты забыл, две недели назад у неё погиб отец. А мать в коме. — Да ладно тебе, Борис, я всё понимаю, жалко мужика, — Артур недовольно поморщился, поправляя мокрые волосы. — Но сколько можно в четырёх стенах сидеть? Ей двадцать лет, жизнь продолжается! Ей отвлечься надо, пацаны зовут. Чего ты её как цербер караулишь? Лесь! — прикрикнул он вглубь коридора. — Леська, выходи, погнали кататься! Ночной город, дождь, романтика!       Из глубины прихожей послышался тихий шорох шагов. Олеся подошла ближе, кутаясь в старый отцовский плед. Она посмотрела на Артура — на его сияющий, дорогой вид, на эту глупую улыбку, на полное непонимание того, что её мир разрушен до основания. И в этот момент разница между этим мальчиком и стоящим рядом Борей, который две недели держал её на плаву, стала размером в пропасть. Олеся сделала шаг вперёд, ещё сильнее кутаясь в плед, словно защищаясь от сквозняка, который Артур принёс вместе с ночным ливнем. Её лицо было абсолютно бледным, а взгляд — пустым. — Артур, уходи, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Пожалуйста. Я никуда не поеду. Мне не до тусовок. Мажор, однако, намёка не понял. Раздражённо цыкнув, он бесцеремонно протиснулся мимо Бори в прихожую. Наступив мокрыми кроссовками на чистый ковёр, он шагнул прямо к Олесе и попытался схватить её за плечи, чтобы притянуть к себе для поцелуя. Олеся резко, с отвращением вывернулась из его рук, но Артура это только раззадорило. Он самоуверенно ухмыльнулся и выдал то, от чего у Бори за спиной опасно сузились зрачки: — Да ладно тебе, Лесь, хорош ломаться! Сколько можно уже убиваться по этому поводу? Две недели прошло! Каждый день люди умирают, в аварии попадают, что теперь — не жить, что ли? Заперлась тут со своим охранником в склепе. Погнали, говорю, музыка, тачка — сразу всё забудешь! Эти слова стали последней каплей. Внутри у Олеси словно что-то с треском лопнуло. Горе, которое две недели давило её к земле, в одну секунду переплавилось в чистую, обжигающую отцовскую ярость. Она сбросила плед с плеч, шагнула к Артуру вплотную и закричала так, что её голос сорвался на хрип: — Проваливай отсюда! Пошёл вон из моего дома, ублюдок! Чтоб я тебя здесь больше никогда не видела! Артур от такой вспышки опешил, его ухмылка сползла, сменившись злостью и уязвлённым эго. Он выпрямился, оглядел её с ног до головы и снова включил свою привычную наглость, решив показать, кто здесь хозяин положения: — Ты чё орёшь? Совсем крыша поехала от горя? Ты не забывайся, Уманова. Я парень молодой, горячий, у меня запросы есть. Если ты меня постоянно прогонять будешь и динамо включать, я себе быстро другую найду — покладистую, которая ценить будет. Очередь стоит, поняла? Свято место пусто не... Договорить он не успел. Олеся, не помня себя от ярости, сделала молниеносный выпад вперёд. Сказались годы, проведённые рядом с Борей, который учил её никогда не давать себя в обиду. Она с размаху влепила Артуру хлёсткую, звонкую пощёчину, от которой его голова откинулась назад, а затем, схватив за грудки его дорогую куртку, со всей силы толкнула к выходу. Артур, не ожидавший от хрупкой девушки такого напора, полетел спиной назад, запнулся о порог и буквально вывалился на залитое дождём крыльцо. — Ищи кого хочешь, ничтожество! — выплюнула она ему в лицо. — На порог не пущу! С этими словами она с грохотом захлопнула массивную дубовую дверь и повернула замок на два оборота. Силы мгновенно покинули её, спина поползла по двери вниз, и Олеся опустилась на пол, пряча лицо в ладонях. Её плечи мелко задрожали. В прихожей повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только глухими раскатами грома за стенами особняка. Боря молча сделал шаг к ней и опустился на корточки рядом.       Олеся сидела на полу, уткнувшись лбом в колени. Её тонкие плечи вздрагивали от беззвучных, рваных рыданий — вся та злость, что только что выплеснулась на мажора, ушла, оставив после себя лишь горькое, едкое опустошение. Боря не торопил её. Он просто сидел рядом на корточках, огромный, надёжный, как скала, прикрывая её своей тенью от сквозняков из коридора. Когда первый приступ рыданий утих, Олеся медленно подняла голову. Тушь немного размазалась вокруг глаз, делая её бледное лицо ещё более беззащитным. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой в дожде где-то ревел мотор уезжающего «Порше», а потом перевела взгляд на Борю. — Почему… почему все мужики такие кобели? — тихо, с какой-то детской, звенящей обидой спросила она, шмыгнув носом. — Им только одно и нужно. Тусовки, бабы, чтоб покладистая была… Отец ещё в гробу остыть не успел, а этот… Ни капли уважения. Ни капли тепла. Одни животные инстинкты. Боря внимательно посмотрел на неё, и на его суровом, повзрослевшем лице вдруг прорезалась та самая едва заметная, мягкая усмешка, которой он девять лет назад встречал все её детские капризы. Он покачал головой и негромко, с густой иронией в голосе произнёс: — Ну, Олеся Михайловна, за всех-то не говори. Обидно, между прочим. Я, вообще-то, тоже мужик. И по твоей логике, под эту гребёнку попадаю автоматически. Олеся на секунду замерла, уставившись на него своими огромными глазами, а потом её заплаканное лицо дрогнуло. Напряжение, державшее её последние полчаса, окончательно спало. Она шмыгнула носом, вытерла ладонью щёку и не выдержала — тихонько, хрипло рассмеялась, качнув головой. — Ну ты-то другой, Борь, — сквозь слабую улыбку выдохнула она, глядя на него снизу вверх. — Ты — это ты. Ты флотский корвет. Тебя в эту общую кучу сдавать нельзя, устав запрещает. Боря тихонько хмыкнул и, протянув руку, помог Олесе подняться с холодного пола. Попутно он поднял брошенный плед и снова аккуратно набросил ей на плечи. — Это точно, — шутливо проворчал он, увлекая её обратно в сторону тёплой кухни. — Вам, девушкам, никакой устав не писан. Вы его на ходу под себя переписываете, а нам потом расхлёбывай. Шагом марш к столу, чай совсем остыл.       Олеся послушно побрела за ним, плотнее кутаясь в мягкую ткань. Внутренняя буря улеглась, уступив место какому-то странному, щемящему любопытству. Слова Артура про «очередь из покладистых» и Борина оговорка про «тоже мужик» вдруг заставили её посмотреть на своего защитника совсем другими глазами. За всеми этими страшными неделями, судами и похоронами она и забыла, что Боря — не просто гранитная стена этого дома. Он молодой, видный, сильный мужчина. Она села на стул, обхватила тёплую кружку ладонями и хитровато, совсем как в детстве, прищурилась, глядя, как Борис обновляет заварку. — А если серьёзно, Борь? — тихо спросила она, заставив его обернуться. — Почему ты до сих пор один? Тебе тридцать один год. Ты успешный, красивый, у тебя на фирме девчонки из юротдела при твоём появлении дышать забывают — я же видела. Или у тебя есть кто-то, а ты от меня скрываешь? Как папа когда-то нас скрывал? Колись, Тарасов, устав секретность в этом вопросе одобряет? Боря на секунду замер с чайником в руке, а потом аккуратно поставил его на подставку. Его лицо вмиг посерьёзнело, и весёлые искорки в глазах уступили место глубокому, взвешенному уважению к памяти покойного шефа. — Во-первых, Олеся Михайловна, Михаил Николаевич вас не скрывал, — твёрдо, с нажимом произнёс Боря, оборачиваясь к ней. — Он вас оберегал. И защищал. Это две большие разницы. Он слишком хорошо знал, в каком жестоком мире крутятся его деньги, и делал всё, чтобы грязь со стройплощадок и разборок даже близко не долетала до этого дома. Для него вы с Натальей Сергеевной были святым. Олеся притихла, опустив взгляд на кружку, и медленно кивнула. Она знала, что Боря прав. — А во-вторых, насчёт меня... — Боря подошёл к столу, сел напротив и устало опёрся локтями о колени, сцепив пальцы в замок. — Я же тебе говорил уже. Я женат на работе, Лесь. И, кажется, уже очень давно понял, что это моя судьба. С моим образом жизни, со всеми этими ночными звонками, контрактами, судами и вечными командировками построить нормальную, крепкую семью я просто не смогу. Ни одна нормальная женщина такого не выдержит. Поэтому мне остаётся довольствоваться только... Он осёкся на полуслове. В голове яркой вспышкой промелькнул тот самый разговор девятилетней давности на этой же кухне, когда он, не подумав, ляпнул Мише про «недотрах». Боря мысленно прикусил язык. На языке уже вертелось хлёсткое мужское «сексом с любовницами без обязательств», но он вовремя остановил себя, глядя на сидящую напротив девушку. Для него, сурового мужика, Олеся — несмотря на свои двадцать лет, строгий взгляд и отцовский характер — всё ещё оставалась той самой маленькой девчонкой, которую нужно было защищать от любой пошлости этого мира. Посвящать её в интимные подробности своей холостяцкой жизни устав его внутренней совести запрещал категорически. — ...в общем, кратковременными встречами, скажем так, — быстро переиграл фразу Боря, сохранив абсолютно невозмутимый вид, хоть в глазах и промелькнула тень замешательства. — Без планов на светлое совместное будущее. Так что никакой секретности, товарищ капитан. Чистая математика и суровый расчёт. Олеся медленно отставила кружку с чаем. На её бледном лице впервые за эти бесконечные, траурные две недели промелькнула та самая лукавая, чисто умановская ухмылка — дерзкая, проницательная, бьющая точно в цель. Она подалась чуть вперёд, подперев подбородок ладонью, и уставилась на него своими огромными глазами, в которых сейчас плясали хитрые искорки. — Так вы, Борис Андреевич, сторонник секса без обязательств? — с абсолютной, обезоруживающей девчоночьей непосредственностью выдала она, приподняв одну бровь. — А так красиво завуалировали: «кратковременные встречи», «суровый расчёт»…       Боря аж завис. Каменный, непробиваемый заместитель генерального директора, который на прошлой неделе в одиночку осадил троих борзых рейдеров в офисе, просто замер с полуоткрытым ртом. Шариковая ручка, которую он до этого машинально крутил в пальцах, с тихим стуком выпала и покатилась по полированному дереву стола. В голове Тарасова со скрипом провернулись все шестерёнки. Девять лет назад он краснел перед Мишей, а теперь его точно так же, на пустом месте, срезала собственная дочь шефа. До него с пугающей отчётливостью дошло: маленькая Леська выросла. И её уже не проведёшь детскими сказками про «кораблики» и «тактические манёвры» — она прекрасно понимает взрослый язык и умеет пользоваться отцовским калибром в диалоге. Боря судорожно проглотил застрявший в горле ком, чувствуя, как по шее вверх снова ползёт предательское, горячее тепло. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств — от шока до острого желания прямо сейчас пойти и переписать устав караульной службы, — что Олеся не выдержала и тихонько, победно фыркнула.       Боря наконец взял себя в руки, шумно выдохнул сквозь зубы и, потянувшись через стол, поймал несчастную укатившуюся ручку. Его лицо снова попыталось принять выражение железобетонной строгости, хотя уши всё ещё горели. — Так, Уманова, отставить, — хмуро, но без настоящей злости оборвал её Боря, сурово сдвинув брови. — Тебе ещё рано такие темы с тридцатилетними мужиками обсуждать. Мала ещё. Поняла? Пей чай и марш спать, а то у тебя язык к ночи совсем без костей стал. Олеся на секунду замерла, а потом кухню огласил её звонкий, искренний хохот — первый настоящий смех за эти две страшные недели. Она откинулась на спинку стула, весело глядя на Борину монументальную и донельзя смущённую фигуру. — Ой, я не могу, Тарасов! — отсмеявшись, выдохнула она и лукаво прищурилась, качнув головой. — «Мала ещё»? Боря, мне двадцать лет! Ты серьёзно думаешь, что мы с Артуром до этого дня в комнате сидели и исключительно картинки в раскрасках разукрашивали?! Розовыми мелками? Боря снова завис, чувствуя, как этот разговор окончательно уходит в зону, абсолютно не предусмотренную никакими должностными инструкциями. С одной стороны, внутри него взвыл тот самый строгий «старший брат» и защитник, которому хотелось прямо сейчас пойти и ещё раз пересчитать рёбра уехавшему мажору. С другой — перед ним сидела взрослая, современная девушка, которая видела его замешательство насквозь и откровенно наслаждалась своей маленькой тактической победой.       Боря замолчал. Он медленно положил ручку на стол, откинулся на спинку стула и посмотрел на Олесю долгим, тяжёлым взглядом. Вся его напускная суровость куда-то испарилась, уступив место бесконечной, щемящей теплоте, замешанной на светлой грусти по ушедшим годам. Он смотрел на её красивое, повзрослевшее лицо, но сквозь него, как через прозрачную кальку, всё ещё видел ту самую девчонку. — Знаешь, Лесь… — негромко, с какой-то особенной, мягкой хрипотцой в голосе заговорил Боря. — Ты можешь встречаться с кем хочешь, взрослеть, менять парней, цитировать мне тут взрослые термины и ухмыляться точь-в-точь как твой отец. Имеешь полное право, тебе двадцать лет. Но для меня… для меня ты всё равно остаёшься той самой угловатой маленькой Леськой. Олеся притихла, её лукавая улыбка растаяла, а взгляд стал внимательным и уязвимым. — Той самой, — продолжал Боря, и на его губах появилась тёплая, настоящая улыбка-воспоминание. — Которая в первый же день нашего знакомства задорно раскрасила мне лакированный бок «Мерседеса» розовым мелком. Которая кусала меня за руки, когда я не пускал её в папин кабинет без разрешения, и с абсолютно серьёзным видом заявляла мне прямо в лицо, что у меня слишком большие уши для спецназовца и меня из-за них в засаде сразу заметят. Олеся тихонько ахнула, прикрыв рот ладошкой, а в её глазах, ещё минуту назад бывших весёлыми, снова блеснули непролитые слёзы — на этот раз чистые, светлые, из того самого беззаботного детства, где папа был жив, мама улыбалась, а Боря только-только появился в их доме. — Я девять лет назад пообещал Михаилу Николаевичу, что буду беречь тебя, — тихо, но с железной уверенностью закончил Боря. — И сколько бы лет тебе ни исполнилось, хоть тридцать, хоть сорок… устав моей памяти не изменится. Ты для меня — Леська. Моя главная стратегическая задача. И я её не сдам.       Олеся на секунду замерла, тронутая его словами до самой глубины души, а потом картинно закатила глаза, пряча за этим жестом подступившие слёзы. Она шмыгнула носом и, попытавшись вернуть на лицо прежнее лукавство, беззлобно фыркнула: — Ладно, Тарасов, сдаюсь. Но ты учти: с возрастом ты становишься ужасным, невыносимым занудой. Скоро вон седина на висках окончательно разрастётся, и будешь на меня на лавочке у подъезда бурчать. Боря от такой претензии аж бровь приподнял. Он сложил руки на груди, подался чуть вперёд и посмотрел на неё с победоносным прищуром. — Занудой, значит? — протянул он со своей фирменной густой усмешкой. — Быстро же ты забыла, Олеся Михайловна, к кому посреди ночи на цыпочках приходила и всеми своими девчачьими секретами делилась. Из-за которых у меня, между прочим, волосы на голове шевелились похлеще, чем на боевых выходах. Олеся насторожилась, почувствовав подвох, но Боря уже вошёл в азарт и его было не остановить. — Между прочим, — Боря заговорщицки понизил голос, и в его глазах заплясали чертята, — если ты забыла, то я вообще-то был самым первым, кто узнал, когда у тебя… хм, месячные начались! Помнишь, как ты ко мне в комнату ворвалась в слезах и с бледным лицом, крича, что ты умираешь от неизвестной болезни? — Боря! — Олеся вспыхнула до корней волос, мгновенно растеряв всю свою взрослую спесь, и со смехом закрыла лицо ладонями. — Замолчи! Господи, ну зачем это вспоминать?! — Нет уж, постой, из песни слов не выкинешь, — добродушно рассмеялся Боря, довольный произведённым эффектом. — Я тогда чуть с ума не сошёл, судорожно листая справочник фельдшера. И кто тебя успокаивал? Кто тебе тогда шоколадки плитками таскал в обход родительского контроля? Мы ведь тогда, если мне память не изменяет, вместе договорились отмечать этот день каждый год. Как официальную дату ухода твоего детства и вступления во взрослую жизнь. Так что, товарищ капитан, у зануды на тебя такой компромат имеется, что устав велит тебе сидеть тихо и слушаться старших.       Олеся сидела, спрятав горящее лицо в ладонях, и сквозь пальцы глухо, с завыванием хохотала. Напряжение, державшее особняк в тисках последние две недели, окончательно отступило, разбившись о теплоту их общих воспоминаний. Боря, видя, как Олеся пытается спрятаться за собственными ладонями, и не думал останавливаться. В нём проснулся тот самый азарт старшего брата, который дорвался до любимой тактической высоты. — Погоди, Лесь, куда ты прячешься? Это мы ещё только до тринадцати лет дошли, — Боря вальяжно откинулся на спинку стула, хитро прищурившись. — А как тебе исполнилось четырнадцать, помнишь? Твой первый «серьёзный» бой на любовном фронте. Олеся испуганно убрала руки от лица, её глаза округлились: — Боря, нет! Только не это, умоляю! — Нет уж, устав требует полной инвентаризации, — непреклонно отрезал Тарасов, едва сдерживая густой бас от смеха. — Помнишь соседа твоего, Пашку? Из тридцать восьмого дома, который на скейте катался и уши тянул к подбородку? Ты же тогда решила, что это любовь до гроба. И чтобы привлечь его внимание, не придумала ничего лучше, кроме как угнать у Натальи Сергеевны её самый дорогой французский автозагар. Олеся со стоном уронила голову на сложенные на столе руки, а Боря, уже открыто посмеиваясь, продолжал смаковать подробности: — Ты же тогда инструкцию читать не стала. Измазалась им с ног до головы, причём неравномерно, какими-то леопардовыми пятнами, а лицо у тебя стало цвета пережаренной котлеты. И ладно бы просто измазалась! Ты же в таком виде пошла Пашку караулить. А когда он над тобой посмеялся, ты со слезами прилетела ко мне в комнату. Боря постучал пальцем по столу, заставляя Олесю поднять на него взгляд. Девушка горела от стыда, но в её глазах стояли слёзы от раздирающего смеха. — Я тогда как раз к зачёту по гражданскому праву готовился, — с улыбкой вспоминал Боря. — Заходишь ты — вождь краснокожих, пятнистый и в соплях. И мы с тобой три часа в ванной жёсткой мочалкой и хозяйственным мылом оттирали эту «парижскую роскошь». Ты выла, как раненый белуха, кричала, что Пашка сломал тебе жизнь, а я смывал с тебя остатки гламура и думал: «Господи, Миша, за что мне это?» Ты мне тогда ещё всю футболку слезами залила и заставила пообещать, что если Пашка ещё раз пройдёт мимо наших ворот, я перееду его скейт на «Мерседесе». — Боже, Боря, какой кошмар... — Олеся подняла голову, качая ею из стороны в сторону, её щёки пылали пунцовым цветом. — Я была просто чудовищным ребёнком. Как ты меня вообще не прибил тогда во дворе и закопал под сосной? — Контракт, Олеся Михайловна, — Боря подмигнул ей, тепло и мягко улыбнувшись. — Флотские обязательств не нарушают. Так что твой автозагар и Пашка-скейтер навечно внесены в архив особой важности. Ну что, мирный договор подписываем, или мне ещё вспомнить, как ты в пятнадцать лет пыталась курить в затяжку за гаражами, а потом два дня зажёвывала укропом, думая, что я ничего не заметил? — Всё, всё, белый флаг! — Олеся со смехом подняла руки вверх, признавая полное поражение. — Ты победил, Тарасов. У зануды слишком хорошая память.       Олеся медленно опустила руки, но пунцовый румянец с её щёк так и не сошёл. Она сделала глоток уже совсем остывшего чая, и на её губах снова заиграла та самая умановская, чертовски проницательная ухмылка. Искорки в глазах сменились лукавым, победным блеском. — Ну ладно, Борис Андреевич, — протянула она, вальяжно откинувшись на спинку стула и зеркально копируя его позу — сложив руки на груди. — Архив у тебя, конечно, богатый. Но ты ведь понимаешь, что в эту игру можно играть вдвоём? Устав, может, у тебя и железный, но ты забыл, что я росла в этом доме и у меня тоже глаза есть. Боря, собиравшийся было сделать глоток из своей кружки, замер. Его внутренний радар безопасности, отточенный годами службы, мгновенно запел об угрозе. — Лесь, — предупреждающе сузил глаза Тарасов. — Перемирие же подписали. — Никаких перемирий, пока мы не уравняем шансы, — хмыкнула Олеся, подавшись вперёд. Её голос стал тише, приобретая заговорщический, опасный оттенок. — Раз уж мы вспомнили мои тринадцать лет… Давай-ка вспомним твои двадцать четыре. Лето. Папа тогда улетел на две недели в Германию, а мама уехала на выставку в Питер. Мы остались в доме вдвоём. Помнишь? Боря на секунду нахмурился, перебирая в голове события той давней недели, а потом его глаза округлились, а спина неестественно выпрямилась. — Олеся… — глухо выдавил он. — Да-да, Тарасов! — Олеся победно прищурилась, откровенно наслаждаясь тем, как этот каменный мужчина на глазах превращается в соляной столп. — Ты тогда думал, что я уже крепко сплю у себя на втором этаже. Время было около двух часов ночи. Мне захотелось пить, я спустилась на кухню… и дошла только до конца лестницы. Потому что из открытой двери твоей гостевой комнаты доносились… очень интересные, я бы даже сказала, весьма ритмичные звуки. И очень выразительные женские вздохи! Боря завис так мощно, что, казалось, на кухне за занавесками даже время остановилось. Он почувствовал, как краска, которая до этого едва сошла с его ушей, теперь хлынула к лицу сплошным, обжигающим потоком, заливая шею. — Ты… ты не спала? — сиплым, совершенно не своим басом спросил он, чувствуя себя так, словно его поймали на горячем прямо во время секретной операции. — Как тут уснёшь, когда у тебя под боком такое тактическое наступление! — Олеся уже не сдерживала торжествующий, весёлый смех. — Я тогда аккуратно заглянула в щель приоткрытой двери. И увидела ту самую «тётю из бухгалтерии» — эффектную такую блондинку, Юлю, кажется. Она на тебе сидела, Боречка, спиной ко мне, и на ней из одежды были только твои жетоны на шее! А ты её за бёдра держал так, что у неё аж пальцы на ногах поджимались! — Уманова, твою мать! — Боря вскочил со стула, едва не перевернув кружку, и судорожно закрыл лицо ладонью. Его железобетонное самообладание разлетелось вдребезги. — Прекрати сейчас же! Это… это непубличная информация! — Нет уж, погоди, из песни слов не выкинешь! — Олеся хохотала до слёз, стуча ладошкой по столу и полностью отыгрываясь за Пашку-скейтера и автозагар. — Я тогда испугалась, шмыгнула обратно наверх и полночи гуглила в интернете, что вы там такое делали и почему Юля так громко просила тебя «ещё разок, Боренька». Так что, сторонник кратковременных встреч, чья бы корова мычала про мои раскраски! У меня на тебя такой интимный компромат, что твой устав официально объявляется капитулировавшим!       Боря понял, что стратегическая инициатива полностью утеряна. Впервые за девять лет зам генерального директора чувствовал себя так, словно его загнали на минное поле, где каждый шаг грозил раскрытием новых «тактических подробностей» его бурной холостяцкой молодости. Поняв, что если Олеся продолжит копаться в архивах памяти той недели, всплывёт ещё пара пикантных деталей, Борис решил прибегнуть к самому старому, проверенному временем оружию. К авторитаризму. — Так, всё, — Боря резко убрал ладонь от лица. Горел он сейчас так, что в темноте, наверное, можно было освещать прихожую. Он напустил на себя максимально строгий, командный вид и указал пальцем в сторону потолка. — Разговор окончен. Слишком много подробностей, Олеся Михайловна. На сегодня лимит воспоминаний исчерпан. Олеся, утирая слёзы от смеха, победно откинулась на стуле, явно довольная произведённым эффектом. — Что, Борис Андреевич, тактические манёвры закончились? Применяем административный ресурс? — подмигнула она. — Применяю здравый смысл, — Боря подошёл к ней, бесцеремонно взял за плечи и аккуратно, но настойчиво развернул спиной к столу и лицом к выходу из кухни. — Время — второй час ночи. Посмеялись, костями погремели и хватит. Нам завтра в восемь утра уже нужно быть на ногах. Поедем в больницу к Наталье Сергеевне, я обещал главврачу, что мы без опозданий. Тебе нужно выспаться, Лесь. Лицо должно быть свежим, мама всё чувствует, даже в коме. Поняла меня?       При упоминании матери весёлые искорки в глазах Олеси мгновенно погасли, уступив место привычной, мягкой серьёзности. Она вздохнула, крепче перехватила полы отцовского пледа на груди и повернулась к Боре. Взгляд стал тёплым и благодарным. — Поняла, — тихо ответила она, уже без прежней дерзости. — Спасибо за вечер, Борь. Мне правда… полегчало. За эти две недели впервые дышать стало легче. — Для этого зануды и нужны, — Боря мягко улыбнулся, потрепав её по плечу. — Давай, шагом марш в каюту. Зубы чистить и спать. — Спокойной ночи, агент ноль-ноль-семь, — Олеся улыбнулась одними уголками губ и направилась к лестнице. — Спокойной ночи, товарищ капитан, — негромко отозвался Боря, провожая её взглядом до тех пор, пока наверху не хлопнула дверь её комнаты. На кухне снова воцарилась тишина, но теперь она уже не была такой давящей и мёртвой, как в начале вечера. Боря устало потёр переносицу, посмотрел на опустевшие кружки и тихонько покачал головой, вспоминая Юлю из бухгалтерии. Ну надо же было так попасть. Выключив свет на кухне, он отправился в свою гостевую комнату. Завтра предстоял тяжёлый день, и ему, как единственной опоре этого дома, нужно было сохранять ледяную голову.       Утро встретило их серой, прохладной свежестью. Дождь к рассвету утих, оставив после себя лишь огромные лужи на брусчатке двора и тяжёлый, влажный запах сосновой хвои. К восьми утра чёрный представительский седан Бориса уже аккуратно припарковался у VIP-корпуса элитной городской клиники. В палату интенсивной терапии их пустили без лишних вопросов — статус Бориса как временно исполняющего обязанности главы холдинга и его внушительный, не терпящий возражений вид открывали любые двери лучше любых пропусков. Внутри палаты стояла стерильная, пугающая тишина, нарушаемая лишь мерным, ритмичным попискиванием мониторов и ровным шипением аппарата искусственной вентиляции лёгких. Наталья Сергеевна лежала на белоснежной постели, окружённая десятками трубок и датчиков. Лицо, обычно такое живое и тёплое, сейчас казалось выточенным из хрупкого белого мрамора, а аккуратно уложенные волосы контрастировали с бледностью кожи.             Олеся вошла первой. На ней был строгий брючный костюм, а волосы снова были собраны в аккуратный узел — она изо всех сил старалась выглядеть сильной, взрослой, чтобы мама, если вдруг слышит её, не вздумала за неё переживать. Девушка тихонько подошла к кровати, опустилась на пластиковый стул и бережно, едва дыша, взяла прохладную, бессильную ладонь матери в свои руки. Боря закрыл за собой массивную дверь палаты и остался стоять чуть позади, у самой стены. Огромный, собранный, в строгом тёмном костюме, он казался живым щитом, охраняющим покой этих двух женщин. — Привет, мамуль, — тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, заговорила Олеся, легонько поглаживая тонкими пальцами мамину руку. — Это я. Мы пришли. Боря тоже здесь, со мной. Нас пустили всего на полчаса, так что я буду говорить быстро, ладно? Монитор отозвался ровным, спокойным писком. — У нас всё хорошо, мам, честно, — Олеся чуть заметно улыбнулась, сжав мамины пальцы. — Ты только не волнуйся там, ладно? Боря за всем следит. На фирме порядок, он там всех в узде держит, папины замы даже пикнуть боятся. И дома всё нормально. Мы... мы вчера с Артуром расстались, мам. Представляешь? Ты ведь всегда говорила, что он скользкий и пустой, как барабан. Ну вот, ты, как всегда, оказалась права. Потребовалось немного времени, чтобы до меня это дошло, но я его выставила. Так что можешь мной гордиться. Боря у стены едва заметно улыбнулся одними уголками губ, глядя на то, как Олеся с непривычной для неё детской покорностью держит этот отчёт перед спящей матерью. — А ещё Боря стал ужасным занудой, — Олеся обернулась на секунду, бросив на Тарасова короткий, лукавый взгляд, и снова повернулась к Наталье. — Он меня вчера спать уложил чуть ли не по приказу. Представляешь, сидели ночью на кухне, а он мне мои тринадцать лет вспоминал! И как автозагар твой французский мы мылом оттирали. Помнишь, ты тогда ещё ругалась, что я всю ванну испортила? Вот он всё помнит. У него память, как у слона. Она замолчала на секунду, сглотнув подступивший к горлу ком. Воздух в палате вдруг стал тяжёлым. Олеся опустила голову, прижавшись лбом к маминой руке. — Ты только возвращайся, мамочка, — прошептала она, и в её голосе снова прорезалась та самая беззащитная маленькая девочка. — Мне так не хватает твоего тепла. Папы больше нет, и если ещё и ты... Мне очень страшно, мам. Но я держусь. Ради папы, ради тебя. И Боря рядом, он не уходит. Он обещал. Борис молча сделал два шага вперёд, подошёл к кровати с другой стороны и положил свою огромную, тёплую ладонь поверх соединённых рук Олеси и Натальи. — Наталья Сергеевна, — негромко, но глубоко и уверенно произнёс его густой бас. — Слышите меня? Всё под контролем. Дом держу, Леську в обиду не дам. Спите спокойно, восстанавливайте силы, а мы будем ждать. Сколько потребуется. Главное — возвращайтесь.