RIDE OR DIE

‎🎧Chris Grey-WRONG Рев моторов сливался с оглушительным стуком в висках. Ночная трасса, освещенная лишь холодными неоновыми отблесками фонарей, превратилась в полосу препятствий, где грань между жизнью и смертью стала тоньше бумажного листа. ‎Ли Хисын вдавил педаль газа в пол. Его глаза, лихорадочно блестевшие в темноте, не видели дороги — они видели лишь силуэт машины впереди. Эван. Его проклятие, его отражение, его главный соперник. ‎С тех пор как Хисын покинул Enhypen, внутри него словно что-то сломалось. Он превратился в ураган, сносящий всё на своем пути. Никаких правил, никаких ограничений — только скорость, дающая иллюзию свободы. Эван же, единственный, кто осмеливался бросать ему вызов, всегда оставался спокойным. Его мягкость раздражала Хисына до скрежета зубов. Шины визжали, разрывая асфальт в клочья, когда два болида влетели на последний поворот — плечом к плечу, искры сверкали между кузовами, словно злые звёзды в глазах Хисына. Эван стиснул руль до побелевших костяшек, чувствуя, как каждое дыхание разбивается о рёбра — он не хотел этой гонки, не хотел сталкиваться с демоном, которого когда-то называл своим отражением. ‎— Думаешь, ты святоша, да?! — голос Хисына прорвался сквозь треск рации, ядовитый, как укус змеи. — Вечно нежный, вечно правильный! А знаешь, что я ненавижу больше всего? Твою ебаную жалость! Они вырвались на прямой участок дороги. Хисын поравнялся с Эваном. В свете фар он видел его лицо — сосредоточенное, но удивительно нежное, даже в моменты такой опасности. Эван не пытался вытеснить его с дороги, он лишь старался удержать контроль, не желая причинять никому из них увечий. Это спокойствие стало последней каплей. Хисын резко дернул руль, ударяя машину Эвана бортом ‎Эван резко вывернул руль, уходя от удара, и в висках запульсировала кровь — тёплая, густая, как расплавленный свинец. «Почему ты не можешь просто сломаться, как я?» — эта мысль пульсировала в голове Хисына, когда он опасно подрезал машину Эвана, заставляя ту вильнуть. — Что, боишься, святоша?! — прокричал Хисын в пустоту салона, хотя знал, что его не слышат. — Вечно такой идеальный! Вечно жалеющий всех вокруг! Ты хоть понимаешь, как меня тошнит от твоего сострадания?! Он снова ударил его машину, жестче, с каким-то отчаянным, почти животным напором. — Ты думаешь, ты лучше меня?! Ты — просто тень, которая пытается вытянуть меня из дерьма, в которое я сам себя загнал! Оставь меня! Мне не нужна твоя доброта, я её ненавижу! Хисын выплескивал всё: накопившуюся горечь после ухода из группы, страх перед будущим, ненависть к собственной слабости. Каждое слово было ядовитой стрелой с ядом, нацеленной прямо в сердце Эвана. Машины вылетели на прямую, скорость зашкаливала за двести, и Хисын рассмеялся — смех был рваным, как ткань, пропитанная бензином. В какой-то момент Эван резко нажал на тормоз, сворачивая на обочину. Хисын, по инерции пролетев еще сотню метров, с визгом тормозов остановился и развернулся. Тишина, наступившая после рёва моторов, была оглушительной. Хисын выскочил из машины, его руки дрожали. Он подошел к машине Эвана, который медленно вышел из кабины. Его лицо было бледным, а глаза... в них не было гнева. Там была такая глубокая, бесконечная боль, что Хисын на мгновение онемел. ‎ ‎— Я не жалею тебя, Ли, — ответил он тихо, почти шёпотом, но каждое слово резало горло острее бритвы. — Я пытаюсь понять, почему ты превратил свою боль в оружие, направленное на меня. ‎ ‎— О, пиздец как трогательно! Эван-обиженка, Эван-страдалец! — он ударил ладонью по капоту спорткара, глаза горели безумным огнём. — Ты думаешь, я забыл, как ты смотрел на меня тогда? Как будто видел что-то сломанное? Я не сломан, слышишь?! Я — огонь, который сожжёт тебя целиком. Эван долго молчал, а затем, вопреки всему, сделал шаг навстречу. Он не обнял его — это было бы слишком быстро, — но он просто встал рядом, глядя на ночное небо, полное равнодушных звезд. ‎ ‎— У тебя есть время, чтобы разобраться в себе, — тихо сказал Эван. — Но, пожалуйста, перестань пытаться убить нас обоих. ‎ ‎Хисын выдохнул, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь месяцами, наконец-то начала отступать. Впервые за долгое время он понял, что эта гонка никогда не закончится. Эван почувствовал, как что-то внутри него треснуло — не гнев, нет, а та самая проклятая нежность, которую он ненавидел в себе, его чертова беззащитность. ‎ ‎— Я смотрел на тебя с болью, потому что терял часть себя, — выдохнул он. — Ты думаешь, легко видеть, как человек, которого ты когда-то считал своим вторым сердцем, превращается в пепел на моих глазах?— ТЫ ГРЁБАНЫЙ ПСИХ, ЛИ ХИСЫН..-выплеснув все, что копилось внутри, Эвана будто осенило, что он вовсе не то хотел сказать.. ‎Эван медленно опустил голову, разбитая губа — (след от предыдущей драки) — кровоточила. Он стоял, худой и ссутуленный, на пустыре, где ветер хлестал острой пощёчиной. ‎— Ты слишком много говоришь, — выдохнул Хисын, приближаясь вплотную. И в этом: «слишком много» — плескалась тоска, которую он ненавидел больше всего на свете. — Я устал от тебя. От твоей доброты. От того, как ты смотришь на меня. ‎— А, так ты от себя устал, — Эван вдруг улыбнулся, криво и болезненно. — Не трогать тебя… это пытка. Но и трогать — тоже. Ведь ты знаешь, что я чувствую. ‎— Не надо. Не смей блять… — предупреждающе начал Хисын, но Эван сделал шаг к нему, и между ними повисла дрожь, напряженная до предела. Один удар сердца — и они могли либо вцепиться друг другу в глотки, либо… ‎Хисын сжал кулаки, но на лице его вместо злости проступило что-то растерянное, почти детское. Он протянул руку, но остановился в миллиметре от щеки Эвана. ‎— Черт бы тебя побрал, — прошептал он. — Я не понимаю, зачем ты рядом. ‎— Потому что ты — это я, — ответил Эван, и голос его дрогнул от сдерживаемых слёз. — А я никогда тебя не брошу, даже когда ты орёшь и ломаешь всё, что я так отчаянно пытаюсь построить. ‎Ветер стих. Свет одинокой фары выхватил из темноты две тени, готовые слиться в одну. ‎