RIDE OR DIE

🎧Wonho-Losing you Дождь наконец прорвал серую плоть неба, и первые капли забарабанили по стеклу, будто сама природа решила отстучать ритм их сердец. Хисын ощущал, как под его ладонью бьется пульс Эвана — учащенный, неровный, живой. Каждое касание — как реанимация мертвых клеток, каждая секунда молчания — как перерождение в новой вселенной, где правила диктует только их общая жажда. ‎— Хисын, ты не сгнил... ты просто потерялся, — прошептал он, и в этом шепоте было столько любви, что Хисына передернуло. ‎ ‎— Хватит! — Хисын оттолкнул его, чуть не сбив с ног. — Заткнись! Ты понятия не имеешь, каково это — быть мной! ‎ ‎Эван вздрогнул, его лицо исказилось от внезапной, острой боли. Он промолчал, просто посмотрев в глаза Хисыну так, что у того внутри что-то надломилось. Это был взгляд человека, которого только что ударили ножом в сердце. ‎ ‎Тишина, наступившая после, была страшнее рева моторов. Хисын вдруг понял: он перешел черту. Он выплеснул всю грязь, которую копил месяцами, но вместо облегчения почувствовал пустоту. Он увидел, как Эван медленно отворачивается, пряча лицо, чтобы не показывать, как сильно его задели слова. ‎ ‎— Эван... — голос Хисына дрогнул. — Зачем ты это делаешь?! Почему ты всегда такой... почему ты не можешь просто ударить меня в ответ?! ‎ ‎Он увидел, как в уголках глаз Эвана заблестели слезы. Он ударил его по самому больному — по его человечности, которую сам Хисын давно зарыл где-то глубоко внутри. ‎ ‎— Потому что я вижу в тебе того, кем ты был раньше, — прошептал Эван, глядя ему прямо в душу. — А ты... ты просто боишься признаться, что ненавидишь не меня. Ты ненавидишь себя за то, что потерял себя. ‎ ‎Хисын отшатнулся, словно от удара током. Осознание накрыло его ледяной волной. Его агрессия, его безумные гонки — это был лишь крик о помощи, который он сам не мог расшифровать. И сейчас, глядя на Эвана, который стоял перед ним, израненный его словами, но всё еще не пытающийся защищаться, Хисын почувствовал, как внутри него что-то рушится. ‎— Ты доволен? — тихо спросил Эван. Его голос дрожал, но в нем не было упрека. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, Хисын. Я просто хотел, чтобы ты увидел... что ты не один. ‎ ‎— Блять... — прохрипел Хисын, прикрыв лицо рукой. — Эви... прости. ‎ ‎Он сделал шаг вперед, неуверенно, робко. Вся его «отбитость» вмиг испарилась, оставив лишь потерянного парня. ‎ ‎— Я... я не хотел этого говорить. Я просто... я не знаю, что со мной происходит. ‎Внутри него началась паника. Он не хотел, чтобы Эван уходил. Он не хотел, чтобы он страдал. Он вообще не знал, чего хочет. ‎ ‎Хисын сорвался с места. В несколько широких шагов он нагнал его, грубо развернул за плечо и, не давая времени на реакцию, впечатал в свое тело. Это было не объятие — это был захват, почти удушающий. ‎ ‎— Замолчи, просто замолчи, — прорычал Хисын, сам не осознавая, что вытворяет. ‎ ‎Он прижался своими губами к губам Эвана — грубо, жадно, почти яростно. В этом поцелуе не было нежности, лишь отчаяние и попытка склеить разбитое внутри себя. Он кусал, прикусывал, пытаясь передать всё то, что не мог выразить словами: своё бессилие, свою вину и эту невыносимую, удушающую привязанность, которая разрывала его на части. ‎ ‎Эван замер на секунду, ошарашенный, но потом его руки робко легли на грудь Хисына, пытаясь унять бешеный стук его сердца. Хисын прижал его к себе еще сильнее, утыкаясь носом в шею, вдыхая его аромат, который был единственным якорем в его хаотичном мире. ‎ ‎Он всё еще был отбитым, всё еще опасным, но в эту минуту, в тишине ночи, он просто отчаянно нуждался в том, чтобы Эван не уходил. ‎ ‎— Покажи мне, — прошептал Эван, и его голос был низким, грудным, будто шел из самых глубин, где еще тлели угли долголетней разлуки. — Покажи, что ты чувствовал каждую ночь, когда прокручивал мое имя в голове. ‎ ‎Хисын замер, чувствуя, как желание разливается по венам расплавленным оловом, обжигая, очищая, уничтожая все барьеры, что они возводили годами. Он опустил глаза на свои руки — дрожащие, неуверенные. ‎ ‎— Я представлял, как целую каждый шрам от твоих гонок, — выдохнул Хисын, запуская пальцы под ткань футболки, касаясь горячей кожи, чувствуя, как мышцы Эвана напрягаются под его прикосновением. — Каждый синяк, каждую царапину — будто мог утолить всю боль, что ты не показывал миру. ‎ ‎Эван перехватил его запястье, резко, почти грубо, и прижал ладонь Хисына к тому месту, где билось сердце. ‎ ‎— Ты думал, я не видел, как ты смотрел на меня? — его голос дрогнул, превращаясь в хриплый шепот. — Думал, я не замечал, как твой взгляд скользил по моей шее, по ключицам, по губам, когда ты думал, что я отвлекся? ‎ ‎С каждым словом он расстегивал пуговицы на рубашке Хисына — медленно, неспешно, будто снимал слой за слоем броню, за которой прятался настоящий человек. Рубашка упала на пол, и Хисын почувствовал, как воздух — прохладный, влажный, пропахший озоном — касается его кожи, вызывая мурашки. ‎— Я хочу, чтобы ты оставил на мне след, — Эван взял ладонь Хисына и прижал к своей груди, туда, где сердце колотилось так, что, казалось, ребра треснут напополам. — Чтобы завтра, когда я проснусь, у меня было доказательство, что это не сон. Чтобы каждый синяк кричал: ты есть, ты мой, ты реален. ‎ ‎Эван смотрел на него с такой глубиной, будто пытался выжечь этот образ в памяти навечно. А затем его пальцы скользнули по ключице Хисына, спустились по груди, оставляя за собой дорожку из горячих, почти обжигающих прикосновений. ‎— Тогда не проси остановиться, — одними губами произнес Хисын, наклоняясь к его шее. — Потому что я не остановлюсь, пока ты не забудешь, как произносится мое имя — и не выучишь его заново на языке наших тел, пока все твое тело и душа, не будут принадлежать мне.