DOMINUS MORTIS

Гермиона пришла наутро — с рассветом, как обещала, с двумя тяжёлыми сумками, набитыми книгами, и с таким лицом, будто не спала вовсе. — Я подняла всё, что было по рунической магии и некромантии, — выпалила она с порога, сгружая сумки на стол в библиотеке Гриммо, которую Сириус привёл в порядок вместе с остальным домом. — По некромантии почти ничего — запрещённая ветвь, книги изымали и жгли веками, осталась труха да упоминания. Но я нашла два трактата восемнадцатого века, французский перевод чего-то совсем древнего и кое-что из Запретной секции, которое Макгонагалл разрешила вынести по такому случаю. Показывай руны. Те, что запомнил в доме Реддлов. Гарри сидел в кресле у холодного камина, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, с кружкой чёрного кофе, который пил теперь литрами, потому что спал мало и плохо — стоило закрыть глаза, как серое безвременье возвращалось. Он молча взял лист пергамента, перо — и начал чертить. Руки помнили лучше головы. Знаки ложились на пергамент сами — тёмные, угловатые, переплетённые, — и Гарри выводил их, не задумываясь, как выводят то, что въелось намертво. Он не учил эти руны. Он знал их — из чужой памяти, той, что втекла в него за два года. И от того, как легко они ложились под его рукой, ему было уже привычно тошно. Гермиона смотрела, как заполняется пергамент, и лицо её вытягивалось. — Гарри, — сказала она тихо, когда он закончил. — Это… отдельные знаки я узнаю. Вот этот — древнескандинавский, смерть. Этот — друидический, граница, порог. А вот эти, в центре, — она ткнула пальцем, и палец дрогнул, — этих я не знаю вообще. Ни в одном источнике не видела. Что это? — Певерелловские, — сказал Гарри. — Родовые. Их нет в книгах. Не записывались — передавались по крови, из поколения в поколение, и умерли вместе с родом тысячу лет назад. — Он отпил кофе. — А теперь ожили. Во мне. И в нём. Гермиона села напротив. Посмотрела на него — тем взглядом, которым складывала в голове что-то большое. — Ты можешь их прочитать, — сказала она. Не вопрос. — Знаешь, что они значат. — Знаю. В том-то и дело. — Гарри поставил кружку. — Это не просто заклинание поднятия мёртвых. Поднять труп он умеет и без ритуалов, одним словом. Это, — он постучал пальцем по центру пергамента, — другое. Большое. Он чертил это не для того, чтобы поднять десяток деревенских. Он закладывал основу. Якорь. — Гарри нахмурился, подбирая слова, потому что чужое знание было ясным, а перевести его на человеческий язык — трудно. — Есть разница между тем, чтобы поднять мертвеца здесь и сейчас, — и тем, чтобы привязать к себе саму смерть на территории. Сделать место проводником. Чтобы поднимать мёртвых не по одному, а разом, потоком, отовсюду в округе, не приходя к ним ногами. Вот что он начал. Он превращает дом Реддлов в сердце. В насос, который будет качать мёртвых из земли на мили вокруг. Гермиона побледнела. — Насколько на мили? — Пока не знаю. Зависит от того, сколько силы он вложит и сколько таких сердец создаст. — Гарри помрачнел. — А он создаст. Это только первое. Он будет ставить такие узлы по всей стране — там, где много мёртвых. Старые кладбища. Поля прежних битв. Чумные ямы. Везде, где земля помнит смерть. Каждый узел сделает его сильнее, а нас слабее, потому что вокруг каждого он сможет поднимать армию из ничего, из самой земли. — Он посмотрел на неё. — Вот что он готовит. Не армию. Сеть. Паутину смерти по всей Британии. Доплетёт — и воевать с ним станет бессмысленно. Он будет восставать отовсюду. В библиотеке повисла тишина. Гермиона смотрела на пергамент с рунами, и в её глазах ужас боролся с тем лихорадочным аналитическим огоньком, который не гас в ней даже перед концом света. — Значит, надо находить эти узлы раньше, чем он их доплетёт, — сказала она наконец, и в голосе прорезалась сталь. — И уничтожать. Один за другим. И понять, можно ли разорвать всю сеть разом, если ударить по правильной точке. — Она схватила перо, придвинула чистый пергамент. — Диктуй мне всё, что знаешь про эти узлы. Как устроены, как связаны, есть ли у сети центр. Это, возможно, и есть способ его остановить. Не убить — это почти невозможно. А разрушить то, на чём держится его новая сила. И Гарри, глядя на склонившуюся над пергаментом Гермиону — на лучшего друга, который и перед лицом некромантической паутины первым делом схватился за перо, — впервые с пробуждения почувствовал что-то похожее на надежду. Маленькое. Хрупкое. Но — что-то. — Ладно, — сказал он. — Записывай. Только приготовься. Это длинно и противно. Они просидели над рунами всё утро. И к полудню стало ясно: данных не хватает. Чтобы понять, как Волдеморт привязывает узел к местности, Гермионе нужно было точно знать, что и как располагалось в Литтл-Хэнглтоне — где лежали тела, как были разрыты могилы, какой формы был след ритуала на земле. Всё, что зафиксировали авроры на месте. — Это в протоколах Аврората, — сказала Гермиона, грызя кончик пера. — Я бы сходила сама, но мне дорог каждый час с рунами. А ты всё равно только кофе глушишь. Сходи, Гарри. Литтл-хэнглтонское дело ведёт Тонкс — она тебе всё и выдаст. — Она бросила на него быстрый взгляд, которого он не заметил. — И проветрись заодно. А то порастёшь тут мхом. Гарри хмыкнул, но возражать не стал. Сидеть в четырёх стенах было тяжело — мысли возвращались туда, в серое, к Джинни, к тьме. Аврорат — место деловое, без объятий и слёз: пришёл, взял что нужно, ушёл. Это его устраивало. Он надел куртку и аппарировал к Министерству. Аврорат располагался на втором уровне — лабиринт тесных кабинетов, заваленных делами, гудящих служебными записками, что носились под потолком бумажными птицами. После войны здесь стало просторнее, чем хотелось бы: слишком много столов пустовало, слишком много авроров не вернулось, и обескровленный отдел работал на износ теми, кто уцелел. Гарри спросил, где найти Тонкс, и его направили в дальний угол. Он увидел её прежде, чем подошёл, — и на мгновение сбился с шага. Тонкс стояла у стеллажа спиной к нему, потянувшись за папкой на верхней полке, и в этой позе — вытянутая вверх рука, выгнутая спина, приподнявшаяся на цыпочки фигура — было столько небрежной, неосознанной женственности, что Гарри, двадцатилетний мужчина, два года пролежавший мёртвым грузом и только вчера вернувшийся в собственное тело, ощутил это всем этим телом. Глухой, давно забытый толчок где-то под рёбрами. Сегодня волосы у неё были не пепельные, как в Мунго, а длиннее вчерашнего и тёмно-вишнёвые — глубокого, винного оттенка, мягкими волнами падающие чуть ниже плеч; метаморфизм, вернувшись после пережитого ужаса к привычной игре, явно отыгрывался на хозяйке. Служебная мантия висела на спинке стула — Тонкс работала в простой тёмной майке и обтягивающих форменных брюках, заправленных в высокие драконьи ботинки, и эта простая, рабочая, без единого украшения одежда сидела на ней так, что украшения были и ни к чему. Фигура у неё была — Гарри отметил это против воли, мужским, мгновенным, оценивающим взглядом, прежде чем успел себя одёрнуть, — точёная и сильная одновременно: тонкая талия, плавная линия бёдер, обтянутых форменной тканью, крепкие плечи аврорши, привыкшей к бою, и при этом вся она была какая-то ладная, гибкая, заряженная той живой энергией, что бьёт сильнее любой кукольной красоты. Она была метаморфом. Она могла принять любой облик. И, может быть, именно поэтому облик, в котором она ходила каждый день, не задумываясь, был таким — не вылепленным напоказ, а просто естественно, бессознательно красивым, потому что некрасивой метаморф быть попросту не умеет; красота для неё так же естественна, как дыхание. Тонкс достала папку, обернулась — и поймала его взгляд. И Гарри, к своей досаде, не успел отвести глаза достаточно быстро. — Поттер. — Вишнёвая бровь приподнялась, в тёмных глазах мелькнуло что-то насмешливое — она заметила, как он смотрел, и это её скорее позабавило, чем смутило. — Глаза-то не выпади. Ты что, привидение увидел? — Почти, — отозвался Гарри ровно, беря себя в руки. — Вчера ты была пепельная и похожая на привидение. А сегодня — нет. Перемены сбивают с толку. — Он сказал это спокойно, переведя на её метаморфизм то, что было совсем другим, и сам понимая, что выкрутился так себе. — Профессиональная гибкость, — хмыкнула Тонкс, ничуть не обманувшись, но милостиво не добивая. — Сегодня я не похожа на труп — значит, день уже лучше вчерашнего. Садись. — Она кивнула на стул, заваленный папками. — Скинь это куда-нибудь. И говори, чего пришёл. Хотя дай угадаю — Грейнджер послала за бумажками. — Послала, — подтвердил Гарри, сгребая папки со стула и садясь. — Ей нужны протоколы по Литтл-Хэнглтону. Точно, как располагались тела, как разрыты могилы, какой формы след ритуала. Она разбирает, что он там сделал. — А он там сделал, — Тонкс села напротив, закинула ногу на ногу, и Гарри усилием воли удержал взгляд на её лице, — что-то большое, как я понимаю? Не просто поднял мертвяков и ушёл? — Не просто. — Гарри помолчал, решая, сколько сказать. Но Тонкс была аврором, вела дело — и, в отличие от вчерашней комнаты, ей он почему-то говорил легко. — Он строит сеть. Узлы по стране, в местах, где много мёртвых. Каждый — насос, поднимающий мертвецов из земли на мили вокруг. Литтл-Хэнглтон — первый. Доплетёт паутину — сможет поднимать армию откуда угодно. Тогда воевать с ним станет бессмысленно. Тонкс смотрела на него, и лицо её каменело по мере того, как она осознавала. — Твою мать, — сказала она тихо, с чувством. — Сеть. По всей стране. — Она откинулась на спинку стула, и вишнёвые волосы рассыпались по плечам. — Знаешь, Поттер, я думала, хуже того, что я вчера видела, уже не бывает. А ты пришёл и сделал хуже. Спасибо. Удружил. — Не за что, — отозвался Гарри. — Я по этой части мастер. Приношу плохие новости и порчу людям день. Талант. И Тонкс фыркнула — коротко, неожиданно, почти против воли, — и усмешка тронула её широкий выразительный рот. — А ты, оказывается, шутишь. Я думала, ты теперь весь мрачный и загадочный, с трагедией во взгляде. А ты огрызаешься, как нормальный человек. — Бываю и нормальным. Редко. По большим праздникам. — Учту. И вот тут Гарри спросил то, ради чего, помимо протоколов, и пришёл, — потому что эта нестыковка не давала ему покоя со вчерашнего дня: — Тонкс. Объясни мне одну вещь. Вы были в Литтл-Хэнглтоне первыми — раньше меня. Осматривали место, составляли протоколы. А когда туда приехал я — там была нежить. Десяток поднятых, прямо в деревне. Они на меня напали. — Он посмотрел на неё. — Как так вышло, что вы их не встретили? Вы что, прошляпили десяток ходячих мертвецов посреди деревни? На вас не похоже. Тонкс помрачнела. — Не прошляпили, — сказала она, и в голосе прорезалась профессиональная сухость. — Когда мы прибыли, никакой нежити не было. Деревня была мёртвая — в смысле, полная трупов, но неподвижных. Мы всё облазили, каждый дом. Ни одного ходячего. Тела как тела — страшные, изуродованные, но мёртвые намертво. — Она нахмурилась, вспоминая. — Мы оцепили весь район. Поставили охранный периметр по всему Литтл-Хэнглтону — глухой купол. Во-первых, чтобы маглы не сунулись — там же магловская полиция уже крутилась, целую деревню вырезали, такое не спрячешь без работы. Во-вторых, на случай заразы — мало ли что осталось после некроманта, вдруг что выползет. Запечатали наглухо, составили протоколы и отошли за периметр. Ждать специалистов по тёмной магии — таких у нас раз-два и обчёлся после войны. Деревню не бросили, Поттер. Мы её заперли. Внутрь никто не мог войти, наружу — выйти. — Никто, кроме меня, — медленно сказал Гарри, и до него начало доходить. — Кроме тебя, ага. — Тонкс прищурилась. — Ты ж туда как попал? Сквозь периметр? — Вскрыл его, — сказал Гарри. — Изнутри почувствовал чары, разобрал, прошёл. Я тогда не придал значения — думал, обычное оцепление. — Он помолчал, складывая в голове. — Значит, так. Когда вы осматривали деревню, нежити не было — потому что она была затаившейся. Спящей. Он же некромант — он может не только поднимать мёртвых, но и придерживать их. Велеть стоять, не двигаться, не дышать — а они и так не дышат, — пока не будет команды или повода. Вы ходили среди трупов, которые выглядели мёртвыми, — а это были его часовые. Спящие. Затаившиеся. Ждущие. — Гарри почувствовал, как по спине прошёл холодок от того, насколько это было в духе Волдеморта — расчётливо, терпеливо, жестоко. — А команда к пробуждению была простая. Живая магия. Чужая. Сильная. Вы прошли по деревне толпой авроров — и не разбудили их, потому что он настроил их не на любого живого, а на конкретный повод. На меня. Он знал, что я приду. Он всегда знал, что я приду — я же чувствую его, как он меня. Он оставил мне привет. Часовых, которые проснутся, когда придёт именно тот, ради кого он их оставил. — Гарри криво усмехнулся. — Уютно. Он подготовил мне встречу, ещё даже не зная наверняка, что я очнулся. Просто на всякий случай. Вот такой он стал предусмотрительный. Тонкс слушала, и на лице её сменялись профессиональное понимание и нарастающая жуть. — То есть, — сказала она медленно, — он может оставлять спящих мертвецов где угодно. И они будут стоять как трупы, пока не придёт нужный человек или нужный момент. Ловушки. Засады из мертвецов, которые не отличить от обычных тел, пока не поздно. — Она потёрла лицо ладонями. — Прекрасно. Просто прекрасно. Мои ребята лазают по таким местам каждую неделю. Теперь я не смогу спокойно отправить группу осматривать поле боя — потому что любой труп под ногами может оказаться его спящим солдатом. — Она посмотрела на Гарри. — Это надо донести до всех авроров. Срочно. Иначе мы начнём терять людей на пустом месте — там, где, казалось бы, одни покойники. — Донеси, — кивнул Гарри. И отметил про себя — с уважением, — как быстро она перешла от ужаса к делу, к тому, как защитить своих. Боец. Командир. Не паникёрша. — И пусть проверяют тела перед осмотром. Простейшее — выявляющее на остаточную тёмную магию. Спящий поднятый фонит ею, живой труп — нет. Разница есть, если знать, что искать. — Покажешь? — спросила Тонкс. — Это выявляющее. Я аврор, я много чего умею, но против некромантии нас никто не натаскивал — не с кем было воевать. А ты, выходит, теперь спец. — Спец, — горько согласился Гарри. — Не по своей воле, но спец. Покажу. Не сейчас — сейчас мне Гермионе бумаги нести. Но покажу. Может, проведу вашим аврорам занятие — как воевать с нежитью, что искать, как не сдохнуть по-глупому. — Он усмехнулся, возвращая ей вчерашнее. — Раз уж я теперь главный в стране спец по «совсем хреново». — Договорились. — Тонкс хмыкнула, и в тёмных глазах мелькнуло что-то одобрительное. Она поднялась, потянулась за нужными папками на стеллаже — и Гарри снова, против воли, отметил движение: гибкое, ловкое, разворот сильного тренированного тела, — и снова заставил себя смотреть в сторону, на стену, на бумажные самолётики под потолком, куда угодно. — Держи. — Она сгрузила ему на колени стопку папок. — Всё по Литтл-Хэнглтону. Грейнджер пусть пользуется, только верни — это документы, мне голову оторвут, если потеряются. — Верну. Он уже собирался встать, когда Тонкс спросила — без подколки, серьёзно, понизив голос, чтобы не слышали за соседними столами: — Поттер. Правда, что ты с ним два года в одной голове просидел? По Министерству слух ползёт. Я не верю всякому бреду, пока не услышу от того, кто знает. Гарри замер. Посмотрел на неё. И снова — как вчера у Мунго, как минуту назад с рассказом про сеть — почувствовал, что ей ответить легко. Что эти живые тёмные глаза, не боящиеся и не жалеющие, не давят, а просто хотят понять. Как боевой товарищ хочет понять, с чем имеет дело. — Правда, — сказал он. — Два года. Заперты вдвоём, в одной башке. Дрались каждый день. Это было хуже всего, что я могу описать, — поэтому не описываю. Но — да. Я знаю его теперь лучше, чем себя. Тонкс смотрела на него — и в её глазах не было ни жалости, ни ужаса, ни того опасливого восхищения, с которым смотрели вчера в гостиной. Было понимание. И уважение. — Жесть, — сказала она просто. — Я бы свихнулась за неделю. — Помолчала. — Ты-то как? Не свихнулся? И Гарри — который весь вчерашний вечер прятался за стекло, не подпускал, не отвечал на расспросы, — вдруг ответил. Честнее, чем кому-либо. — Не знаю, — сказал он. — Иногда думаю, что свихнулся. Иногда — что нет. Он во мне теперь, Тонкс. Кусок его. И я не всегда понимаю, где кончаюсь я и начинается он. Так что — не знаю. Спроси через годик. Он сам удивился, что сказал это. Это было больше, чем он выложил вчера всему Ордену. А отдал — ей. Аврорше, с которой едва знаком. Которая смотрела без страха. Тонкс не охнула. Не бросилась утешать. Не отшатнулась. Она кивнула — приняв тяжёлую правду к сведению, — и сказала: — Ну, если начнёшь окончательно превращаться в него — свистни. Я аврор, я кого угодно заверну, даже бывшего спасителя нации. — Усмешка, за которой пряталось серьёзное. — Шучу. Наполовину. Но если станет совсем хреново — приходи. Не к Ордену с их охами и слезами. А ко мне. Я по части «совсем хреново» специалист. Профессия такая. И это — грубовато, без нежности, без жалости — задело Гарри сильнее всех вчерашних объятий. Потому что было настоящим. Предложение боевого товарища: станет невмоготу — приходи, выдержу. — Спасибо, — сказал он. И, помедлив: — Учту. Он встал, забрал папки, пошёл к выходу из лабиринта столов. И уже у двери — сам не зная зачем, против всей своей нынешней закрытости — обернулся. Тонкс снова сидела за столом, вишнёвые волосы рассыпаны по плечам, и смотрела ему вслед — с тем же цепким, ничуть не испуганным интересом. Поймав его взгляд, она не отвела глаз. Только приподняла бровь — чего, мол, застыл, Поттер? — Вишнёвый тебе идёт, — сказал Гарри. Сам не понимая зачем. — Больше, чем пепельный в Мунго. И ушёл — быстро, не дожидаясь ответа, слегка обескураженный тем, что вообще это ляпнул. А Тонкс осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. И волосы её — против воли, помимо всякого приказа — тронулись на концах розовым. Едва заметно. — Тьфу ты, — пробормотала она, заметив это, и яростно вернула вишнёвый. — Ну вот ещё. — Помолчала. — Хотя он, конечно, уже не мальчишка. Совсем не мальчишка. — И, передёрнув плечами, уткнулась в протоколы, гоня дурацкие мысли. Но строчку перед глазами прочла трижды и так и не поняла, что в ней. Гарри вернулся на Гриммо с папками — и с непривычным, давно забытым ощущением. Он не сразу понял, что это. А поняв — удивился. Стало легче. Самую малость, но легче. Будто полчаса в тесном кабинете Аврората, в перепалке с вишнёвоволосой авроршей, которая не боялась его и не жалела, сняли с него крохотную часть груза, который он таскал со вчерашнего вечера. Он не стал об этом думать. Свалил папки перед Гермионой. — Держи. Всё по Литтл-Хэнглтону. И, кстати, — он сел, налил кофе, — я понял, почему авроры не наткнулись на нежить, а я наткнулся. Он оставил часовых спящими. Настроенными на меня. Они проснулись, только когда пришёл я. Так что это была не дыра в работе Аврората — это была ловушка. Лично для меня. Он знал, что я приду. — Спящая нежить, активируемая по конкретному человеку, — пробормотала Гермиона, мгновенно вцепившись в эту мысль и записывая. — Это меняет очень многое. Это значит, любое место с трупами может быть заминировано. Гарри, это огромная угроза, надо… — Тонкс уже взялась донести до Аврората, — сказал Гарри. — И я обещал провести им занятие. Как воевать с нежитью. Гермиона подняла голову. Посмотрела на него — внимательно, с той же лёгкой, понимающей, тщательно скрываемой улыбкой, что и утром. — Тонкс, значит, — сказала она нейтрально. — Опять Тонкс. — Она ведёт дело, — отозвался Гарри, не уловив подтекста. — К кому ж ещё. — Ну да, — согласилась Гермиона, утыкаясь в папки, чтобы спрятать улыбку. — К кому ж ещё. Конечно. И больше об этом не было сказано ни слова. Они засели за работу — руны, протоколы, схемы, попытка вычислить, где Волдеморт поставит следующий узел паутины, чтобы успеть туда раньше. Война набирала ход. И где-то в её первые, ещё не самые кровавые дни, среди рун, пепла и плохих новостей, протянулась — тонко, незаметно, ещё ничего не значаще — первая ниточка между человеком, вернувшимся из тьмы, и женщиной, которая не побоялась посмотреть в эту тьму без страха. Ниточка тонкая. Война толстая. Но с чего-то ведь всё начинается.