DOMINUS MORTIS

Орден тренировался по средам и субботам в подвале дома на площади Гриммо. Сириус расчистил под это самое просторное помещение особняка — бывший бальный зал в цокольном этаже, где когда-то чистокровные Блэки давали приёмы, а теперь стояли тренировочные манекены, лежали маты и висели на стенах защитные чары, чтобы шальное заклятие не снесло половину дома. Идея была проста и горька: война вернулась, и те, кто будет воевать, должны быть в форме. Старая гвардия Ордена заржавела за два мирных года. Молодёжь — Рон, Гермиона, Джинни, Невилл и ещё несколько уцелевших из ОД — была хороша, но необстреляна по-настоящему против того, что шло на них теперь. И все понимали: тренироваться надо. Срочно. Пока враг плетёт свою паутину, а они ещё живы, чтобы успеть подготовиться. Гарри приходил на эти тренировки. Нехотя. Он не видел в них смысла для себя — он-то знал, чего стоит, и знал, что никто в этом подвале не способен дать ему настоящий бой. Но Сириус настоял: «Тебе незачем учиться, ладно. Но им — нужно тебя видеть. Привыкать к тебе. И, может, — добавил он тише, — тебе самому не помешает побыть среди живых, которые двигаются, дерутся, ругаются, потеют. А не сидеть на Гриммо с кофе и думами. Приходи. Просто будь там.» И Гарри приходил. Вставал в угол — спиной к стене, как привык, — и смотрел. Не участвовал. Наблюдал, как Орден отрабатывает связки, как Кингсли гоняет молодёжь по парам, как Люпин показывает защитные построения, как Молли — неожиданно грозная в бою, кто бы мог подумать, — расшвыривает манекены боевыми заклятиями. Смотрел и молчал. И его молчание, его отстранённость, его привычка стоять в стороне, наблюдая за всеми, понемногу начинала людей раздражать. Потому что со стороны это выглядело так, будто он считает себя выше. Будто ему, великому Гарри Поттеру, победителю, не по чину потеть вместе со всеми. Никто не говорил этого вслух. Но Гарри чувствовал — он теперь хорошо чувствовал такие вещи, чужое знание обострило в нём чутьё на чужие настроения. Чувствовал косые взгляды. Чувствовал, как нарастает глухое недовольство — особенно среди старших, обстрелянных, тех, кто прошёл обе войны и кому казалось оскорбительным, что мальчишка, два года провалявшийся овощем, стоит теперь в углу с видом превосходства и не желает марать руки. Дольше всех копил это в себе Эдвард Долиш — старый аврор, ветеран обеих войн, кряжистый, седой, с лицом, иссечённым шрамами, и с тем тяжёлым, недоверчивым нравом, какой вырабатывается у тех, кто слишком долго выживал. Он не любил Гарри. Не за что-то конкретное — а за всё сразу: за славу, за легенду, за то, что вокруг мальчишки носились, как с писаной торбой, пока настоящие бойцы гибли безизвестно. А теперь этот мальчишка ещё и нос задирал, стоя в углу. И однажды в субботу Долиш не выдержал. — Поттер, — сказал он громко, посреди тренировки, так, чтобы слышали все. — А чего это ты всё в уголке стоишь? Брезгуешь? Или, может, разучился за два года в постельке? Растерял хвалёное мастерство? Подвал притих. Все обернулись — на Долиша, на Гарри в углу. Гарри медленно поднял голову. Посмотрел на старого аврора — без злости, без вызова, с каким-то усталым, почти скучающим выражением, от которого Долишу стало только обиднее. — Не брезгую, — сказал Гарри ровно. — Просто не вижу смысла. Здесь меня некому погонять, Долиш. Без обид. По подвалу прошёл ропот. Кто-то хмыкнул. Кто-то возмутился. А Долиш побагровел. — Не-ко-му? — повторил он по слогам. — Ты слышал, а? Слышали все? Мальчишке нас гонять некому. — Он шагнул на середину зала, выхватывая палочку. — А ну выходи. Раз такой великий. Выходи, покажи старику, чего ты стоишь. А то стоит тут, видите ли, как памятник себе, и поучает. Выходи. Дуэль. Тренировочная. Или кишка тонка без своей знаменитой удачи? — Эдвард, угомонись, — попытался вмешаться Кингсли. — Это лишнее. — Не лишнее, — отрезал Долиш. — Мне надоело, Бруствер. Мы тут потеем, готовимся подыхать на этой войне, а его светлость стоит в углу и брезгует. Пусть докажет, что не зря его на руках носили. Или пусть заткнётся и тренируется, как все. Ну, Поттер? Выйдешь? Или так и будешь памятником? Гарри посмотрел на него. Потом обвёл взглядом подвал — десятки лиц, ждущих, любопытных, кто-то с осуждением Долиша, кто-то втайне согласный с ним. Увидел Джинни — она стояла рядом с Невиллом и смотрела на Гарри с тревогой. Увидел Рона и Гермиону — те напряглись, зная, что сейчас будет, зная, что в Гарри теперь сидит. Увидел Сириуса у дальней стены — крёстный чуть качнул головой: «не надо». «Не надо, — согласился про себя Гарри. — Правда не надо. Сейчас я выйду, и этот старый дурак опозорится, и станет только хуже.» Но что-то в нём — то ли уязвлённая гордость, то ли просто усталость от косых взглядов, то ли тёмная часть, которой надоело терпеть, — что-то толкнуло его от стены. — Ладно, — сказал он, отлепляясь от стены и стягивая куртку, оставаясь в чёрной футболке. — Тренировочная дуэль. До обезоруживания или сдачи. Без увечий — я постараюсь. — Он вышел на середину, встал напротив Долиша, лениво, расслабленно, держа палочку небрежно, у бедра. — Только, Долиш, давай уговор. Когда я тебя уложу — а я тебя уложу, — ты перестанешь дуться в углу и капать всем на мозги. Идёт? — Самоуверенный сопляк, — прорычал Долиш, вставая в боевую стойку — крепкую, выверенную, стойку ветерана двух войн. — Сейчас посмотрим, кто кого уложит. На счёт три. Раз. Два… Он не стал ждать «три». Это был старый аврорский трюк — ударить на «два», поймать противника на вдохе. Долиш был опытен, хитёр и не собирался поддаваться мальчишке. С его палочки сорвалось мощное оглушающее — быстрое, без предупреждения, бьющее в корпус. Гарри даже не поднял палочку. Он качнулся — едва, на пару дюймов в сторону, — и оглушающее прошло мимо, врезавшись в защитную стену за его спиной. А Гарри так и остался стоять, расслабленно, с палочкой у бедра, глядя на Долиша с тем же скучающим выражением. — На «два», значит, — сказал он. — Старая школа. Уважаю. Но предсказуемо. Долиш зарычал и ударил снова — серией, как учили, как бил в настоящих боях: оглушающее, следом связывающее, следом подсечка под ноги, не давая противнику опомниться. Грамотно. Жёстко. Так, что половина молодёжи в подвале не устояла бы. Гарри ушёл от всех трёх. Не щитами — движением. Качнулся, шагнул, чуть присел, пропуская заклятия мимо, — текуче, экономно, без единого лишнего жеста, будто заранее знал, куда полетит каждое. И не ответил. Ни разу. Просто уклонялся, дрейфуя вокруг багровеющего Долиша, и эта неотвеченность бесила старого аврора сильнее любого удара. — Дерись, тварь! — рявкнул Долиш. — Не пляши, дерись! — А я думал, ты хотел посмотреть, чего я стою, — отозвался Гарри, уходя от очередного проклятия. — Вот, смотри. Пока что я стою того, чтобы тебя не трогать. Из вежливости. И вот это Долиша доконало. Он отбросил тренировочную сдержанность — и ударил всерьёз. Боевым. Костедробящим — заклятием, которое на тренировках не применяют, потому что оно калечит. То ли сорвался, то ли решил проучить наглеца по-настоящему. Багровый луч метнулся Гарри в грудь. И вот тут Гарри впервые поднял палочку. Движение было таким быстрым, что половина подвала его не уловила. Только что палочка была у бедра — и вот она уже вскинута, и с неё срывается не щит, а контрзаклятие, перехватывающее костедробящее в воздухе, гасящее его, и сразу за ним — ответ. Гарри не стал бить в Долиша. Он ударил по полу под ногами аврора — и каменные плиты подвала вдруг вспучились, потекли, как живые, оплели ноги Долиша до колен, мгновенно затвердев обратно в камень. Трансфигурация — мгновенная, без слов, такой силы и точности, какой в этом подвале не видел никто. Долиш дёрнулся — и не смог сойти с места. Ноги были в камне. А Гарри уже шёл к нему — неспешно, и палочка в его руке чертила в воздухе что-то, и воздух вокруг старого аврора сгущался, темнел, наливался тяжестью. Долиш ударил снова, в упор, отчаянно — Гарри отвёл луч небрежным движением, как отмахиваются от мухи. Ударил ещё — Гарри поймал заклятие на ладонь, свободную, без палочки, и оно погасло, впитавшись в его руку, будто её и не было. По подвалу прошёл общий вздох — беспалочковая защита такого уровня была за гранью того, что умели здесь все, вместе взятые. Гарри остановился перед обездвиженным Долишем. Поднял палочку — направил ему в лицо. И на одну секунду — всего на секунду — в зелёных глазах мелькнуло то, чужое, тёмное, и воздух дрогнул, и Долиш, ветеран двух войн, не боявшийся ничего, вдруг побледнел и отшатнулся бы, если б мог, потому что увидел в этих глазах что-то, чего не видел даже на войне. — Сдавайся, — сказал Гарри тихо. И в этом тихом слове было столько, что Долиш — старый, упрямый, гордый Долиш — сглотнул и выдавил: — Сдаюсь. Гарри опустил палочку. Тьма в глазах погасла. Он махнул палочкой — и камень, державший ноги Долиша, осыпался обратно в обычные плиты пола, целые, будто ничего и не было. — Спасибо за дуэль, — сказал Гарри ровно, уже без всякой угрозы, буднично. — Ты хороший боец, Долиш. Серьёзно. Старая школа, жёстко, грамотно. В реальном бою с человеком ты бы многих уделал. — Он помолчал. — Проблема в том, что нам теперь воевать не с людьми. И не по правилам. Вот это, — он обвёл рукой подвал, тренировку, — это всё против нежити не сработает. Нельзя оглушить того, кто уже мёртв. Нельзя связать того, кому плевать на боль. Нельзя напугать того, у кого не осталось страха. — Он посмотрел на притихший подвал, на десятки лиц, теперь глядящих на него совсем иначе. — Вот почему я стою в углу. Не потому, что брезгую. А потому, что вы тренируетесь воевать так, как воевали в прошлую войну. А эта война — другая. И если вы выйдете против того, что идёт на нас, вот с этим, — он кивнул на манекены, на отработанные связки, — вас перебьют. Всех. За минуту. Не потому, что вы плохие бойцы. А потому, что вы бьётесь не тем оружием не с тем врагом. В подвале стояла тишина. Долиш молчал — растирая освобождённые ноги, глядя на Гарри уже без злости, а с чем-то вроде угрюмого, вынужденного уважения. — И что ты предлагаешь? — спросил наконец Кингсли. — Если наше оружие не годится — какое годится? — Моё, — сказал Гарри просто. — То, которым воюет он. Огонь, который не гаснет. Магия, которая рвёт связь между мёртвым телом и волей некроманта. Проклятия, против которых нежить бессильна. — Он обвёл их взглядом. — Я могу вас научить кое-чему. Не всему — большую часть того, что я знаю, вам лучше не знать, поверьте. Но кое-чему, что поможет вам не сдохнуть в первую же минуту. Если захотите учиться. — Он усмехнулся криво. — У мальчишки, который два года провалялся овощем. И никто больше не усмехнулся в ответ. Потому что все только что увидели, чего стоит этот мальчишка. И всем стало немного страшно — и от того, что он показал, и от того, как легко он это показал, и от той секунды, когда в его глазах мелькнуло чужое. После тренировки, когда подвал опустел, к Гарри подошёл Сириус. — Я просил тебя не надо, — сказал он, но без упрёка, скорее устало. — Знаю, — отозвался Гарри, натягивая куртку. — Не сдержался. Долиш достал. — Он помолчал. — И, честно говоря, им надо было это увидеть. Раньше, чем в бою. Что их способ воевать — мёртвый. Что без меня их перебьют. Пусть лучше испугаются сейчас, на тренировке, чем потом, под нежитью. — Он посмотрел на крёстного. — Я их напугал, да? Видел, как они на меня смотрели в конце. — Видел, — сказал Сириус. — Особенно когда у тебя глаза… изменились. На секунду. Когда ты навёл палочку Долишу в лицо. — Он понизил голос. — Что это было, Гарри? Ты хотел его?.. — На секунду — да, — честно сказал Гарри, и в голосе не было ни оправдания, ни рисовки, только мрачная правда. — На одну секунду оно поднялось и захотело не «сдавайся», а кое-что похуже. Я удержал. Но оно было, Сириус. Каждый раз, когда я применяю эту магию — его магию, — оно поднимается вместе с ней. Они связаны. Тьма и сила. Я не могу взять одно без другого. — Он застегнул куртку. — Вот в чём моя проблема. Я единственный, кто может научить их выживать против Волдеморта. Но каждый раз, когда я это делаю, я кормлю то, что во мне сидит. — Он усмехнулся невесело. — Удобно, правда? Чтобы спасти их, я должен становиться всё больше похожим на того, от кого спасаю. Сириус смотрел на него, и в глазах его была боль. — Мы найдём способ, — сказал он. — Чтобы ты не… чтобы оно тебя не съело. Гермиона ищет. Я ищу. Мы не дадим тебе превратиться в него, Гарри. Слышишь? — Слышу, — сказал Гарри. И не сказал того, что думал: что, может, уже поздно. Что, может, цена победы в этой войне — ровно в том, чтобы он, Гарри, стал достаточно тёмным, чтобы одолеть тьму. И что тогда никакой способ не поможет — придётся выбирать между миром и собой. Но это он оставил при себе. Незачем было грузить Сириуса. У того и так хватало. А вечером в дом на Гриммо пришёл Снейп. Его не было на первом собрании Ордена — он восстанавливался, выкарабкивался из последствий змеиного яда, и Кингсли не стал тащить едва оправившегося человека на военный совет. Но теперь он пришёл сам — мрачной тенью возник на пороге, в неизменном чёрном, и Гарри, открывший дверь, на миг замер, потому что не ожидал. Северус Снейп изменился. Он всегда был бледен, но теперь его бледность была болезненной, восковой — бледность человека, который слишком долго был на волосок от смерти. Чёрные волосы тронула седина. А поперёк горла, не скрытый высоким воротником, белел багровый шрам — грубый, страшный след змеиных клыков, из-за которого голос Снейпа стал ещё тише и сипловатее прежнего, будто каждое слово давалось ему через боль. Но глаза остались прежними. Чёрные, непроницаемые, цепкие. И они смотрели на Гарри — изучающе, остро, без тени той теплоты, что плескалась в глазах остальных. — Поттер, — сказал Снейп своим новым, сиплым голосом. — Так слухи не врут. Вы действительно очнулись. — Он шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и оглядел Гарри с головы до ног — куртку, длинные волосы, тьму в глазах. — И вернулись… интересным. Очень интересным. — Профессор, — отозвался Гарри. И, помедлив, добавил то, что должен был, потому что слышал об этом из комы, потому что знал: — Я знаю, что вы сделали. Всё. Про двойную игру. Про мою мать. Рон и Гермиона видели ваши воспоминания, пока я был… в отключке. Они рассказали. Так что — спасибо. За всё. Я двадцать лет вас ненавидел, а вы двадцать лет меня спасали. Мне жаль, что я не знал раньше. Снейп смотрел на него. И что-то в его непроницаемом лице на миг дрогнуло — едва заметно, почти неуловимо. — Избавьте меня от благодарностей, Поттер, — сказал он наконец, и сиплый голос его был сух. — Я делал это не ради вас. И не ради вашей признательности. — Он помолчал. — Но… принято. — И это «принято», выдавленное сквозь зубы, у Снейпа значило больше, чем у другого значила бы развёрнутая речь. Они постояли в прихожей — двое, которым нечего было сказать друг другу по старой памяти и которых неожиданно роднило нечто новое. — Я пришёл не за тем, чтобы ворошить прошлое, — сказал Снейп. — Я пришёл, потому что мне сказали, во что превратился Тёмный Лорд. Некромантия. Нежить. — Его чёрные глаза блеснули. — Это по моей части, Поттер. Зелья против разложения. Составы, разрушающие поднятую плоть. Защита от трупного яда, который теперь будет в каждой ране. Если мы воюем с мёртвыми — вам понадобится мастер, который знает, как мёртвые устроены изнутри. — Тонкая, страшноватая усмешка тронула его губы. — А я, поверьте, знаю. И Гарри, глядя на этого человека — изуродованного, оправданного, ещё более мрачного, чем прежде, но пришедшего по своей воле встать в строй против общего врага, — вдруг понял, что из всех живых, к которым он вернулся, Снейп, может быть, единственный, кто не будет смотреть на него со страхом или жалостью. Потому что Снейп сам всю жизнь был тёмным. Сам носил в себе то, чего другие боялись. Сам ходил по грани между светом и тьмой, служа свету средствами тьмы. Как теперь — Гарри. — Заходите, профессор, — сказал Гарри, отступая в сторону, пропуская его в дом. — Нам и правда очень понадобится мастер, который знает, как устроены мёртвые. У нас тут как раз война с ними намечается. И Снейп, чёрной тенью, переступил порог дома на Гриммо — последний из тех, кто должен был встать в строй, и, может быть, единственный, кто понимал нового Гарри Поттера без объяснений.